из городов вооруженные люди, пытающиеся отобрать у крестьян результаты их трудов, не понимающие, сколько можно взять, не разрушив крестьянское хозяйство, воспринимаются однозначно – это грабители. Реакция на попытки города силой взять продовольствие в деревне – саботаж, убийства, восстания, иногда перерастающие в гражданские войны. Нередко возникают крупные области, в которых проводить реквизиции невозможно. Отсюда ухудшение продовольственного снабжения крупных городов, иногда введение карточной системы распределения продовольствия, неотоваренные карточки. Крестьяне ненавидят новые власти за то, что они отбирают хлеб или по меньшей мере не мешают это делать. Городские низы ненавидят их за то, что продовольственное снабжение с каждым днем ухудшается. Отсюда нарастающее недовольство, политическая нестабильность.

На все это накладывается уязвимость государства по отношению к притязаниям соседей. Страна, еще недавно имевшая сильную армию, бывшая активным участником ключевых международных процессов, после развала армии оказывается беспомощной и беззащитной. В решении ее судьбы нередко серьезную роль играют не утратившие боеспособность иноэтнические формирования. Сохранение территориальной целостности и масштабы территориальных потерь зависят от алчности соседей.

Стабилизация институтов нового режима требует времени. Нужно, чтобы общество признало их несовершенными, но привычными, чтобы на смену старой системе мобилизации государственных доходов пришла новая, позволяющая покончить и с экстремально высокой инфляцией, и с бюджетными неплатежами. Чтобы армия обрела боеспособность, а правоохранительная система начала работать, чтобы стабильные деньги позволили наладить нормальную торговлю между городом и деревней, отказаться от реквизиций, обеспечить основы роста сельскохозяйственного производства, чтобы отношения собственности в том виде, в котором они сложились после периода, последовавшего за крахом существовавших институтов, стали привычными, обрели устойчивость. История не дает нам оснований для того, чтобы определить, сколько на это нужно времени.

***

Самый длинный период кризиса деинституционализации в крупной стране в XX веке – Китайская революция 1911–1949 годов. Но история знает и более протяженные периоды хаоса и анархии, следующие за крахом централизованной империи.

Даже если ограничиться крупными странами, события в которых играли существенную роль в мировой или региональной истории, число случаев, когда обществу приходилось решать проблемы деинституционализации, исчисляется десятками.

Смуты и институты

По прошествии даже небольшого по историческим меркам времени (15–20 лет) в общественном сознании сильно смещаются жизненные реалии, путаются имена, даты, последовательность событий. Это не по злому умыслу: так устроена человеческая память. «Врет как очевидец», – любят повторять следователи и репортеры. Для тех, кому сейчас 20–30 лет, произошедшее в России на рубеже 1980–1990 годов немногим отличается от легендарных событий столетней давности. Многие из тех, кто старше, вычеркнули происходившее тогда из памяти. Оно слишком страшно, неприятно и непонятно, а поэтому о нем хочется забыть, а если не забыть, то как-то засахарить, заглазировать, чтобы не горчил память этот сгусток прошлого. Миллионы совсем нестарых еще сограждан убеждены, что в стране до начала экономических реформ все было хорошо, денег и товаров хватало, жизнь была стабильна и социально защищена.

Они помнят, что зарплаты и пенсии были хоть и небольшими, но на жизнь хватало, зато работа, медицинская помощь, бесплатное образование и летний отдых для детей, пенсия в старости были гарантированы государством. Что страна называла себя государством рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции и гордилась социальным равенством всех со всеми. И что им завидовали миллионы обездоленных пролетариев и батраков во всем мире.

А то, что каждый ропот, каждый протест этих рабочих зорко отслеживал КГБ, что протестующих ждала тюрьма, а в случае неповиновения их расстреливали, как демонстрантов в Новочеркасске в 1962 году, – об этом тогда не трубили по всесоюзному радио, не писали в газетах, и об этом можно было даже не подозревать.

Людям, родившимся в развитых странах мира после Второй мировой войны, устройство жизни до последнего времени казалось стабильным. Но, увы, исторические катаклизмы, на протяжении месяцев и даже дней необратимо меняющие жизнь миллионов людей, случаются. Именно этот необратимый катаклизм произошел в, казалось, несокрушимом как скала Советском Союзе на рубеже конца 1980‑х – начала 1990‑х годов.

Современная экономическая теория основывается на представлении, что организацию экономической жизни обеспечивают институты, правила, определяющие отношения между людьми, государством, организациями. Поколение за поколением ученых принимали институты, сложившиеся в Европе, как неизменную (и универсальную) данность. Потребовались потрясения первой половины XX века, две мировых войны, чтобы экономическое сообщество вспомнило о том, что хорошо понимал уже Адам Смит: институты принципиально важны для нормального функционирования экономики.

Институты – это привычные нормы поведения. Стабильность – залог их эффективности. Но изменения условий жизни общества порождают вызовы устойчивости установлений. Связанным с этим проблемам посвящены работы Д. Норта537. Сочетание стабильности и гибкости, риски, связанные с делегитимацией традиций, – ключевой вопрос в анализе взаимосвязи институтов и экономического роста. Революциям, историческим эпизодам, связанным с тем, что крах предшествующего режима проложил дорогу институциональному вакууму, посвящено немало интересных работ. Проблема в том, что сам термин «революция» пластичен во времени и пространстве. Употребляя это слово, надо помнить: его по-разному воспринимают во Франции, в России, Англии, США, Германии, странах Восточной Европы.

***

Многие современные государства возникли в результате революций. После английской «Славной революции» это слово приобрело позитивный оттенок. На самом деле романтики в периоде беспорядка и безвластия, нередко сопровождающегося большой кровью, было мало, в том числе и в годы Английской революции, ставшей примером для континента. Революция – всегда большая трагедия, безжалостный приговор элитам прежнего режима, оказавшимся неспособными провести необходимые упорядоченные реформы, урегулировать социальные конфликты538. Под революцией обычно понимают социальные потрясения, снимающие препятствия на пути развития общества. Словом «революция» объединяют лишь часть более широкого круга явлений, который на русском языке описывается словом «смута». Смута – это период общественной жизни, когда старой власти уже нет, а новой еще нет539.

Чтобы придать институтам нового порядка стабильность, нужны годы, нередко десятилетия. Когда привычные установления уже не действуют, а новых – еще нет, жизнь становится тяжелой, нередко – короткой. Кризисы, связанные с институциональным вакуумом, – явление в истории редкое. Развитие событий в это время не укладывается в привычные представления о том, как организована нормальная жизнь.

Не понимая этого, трудно ответить на вопрос, почему экономисты с мировым именем высказывают столь наивные суждения, когда речь заходит об анализе событий, происходивших на фоне крушения коммунистического режима в СССР.

Американские профессора, к примеру, пишут о событиях в России начала 1990‑х годов:

Ельцин и его коллеги должны были рассказать российскому населению о том, что путь к национальному обновлению будет долгим и тяжелым, что национальная солидарность и социальная справедливость критически важны, что государство будет стремиться равномерно распределить тяготы перехода к новому режиму между гражданами, что оно постарается обеспечить максимально возможный уровень политической свободы, что оно будет стремиться постепенно увеличить уровень экономической свободы, вводя элементы рыночной экономики, но при этом обеспечивая социальную стабильность540.

О том, как на деле выглядят преобразования в условиях смуты, рассказывает один из свидетелей событий марта 1917 года: «Я иду впереди роты, слышу сзади: „Нет теперь командиров! Идем, как хотим!“ Солдаты пьяны и свободой, и водкой, все течет самотеком, под давлением нечеловеческих сил»541.

Можно представить себе профессоров, пытающихся объяснить участникам событий, что сначала надо создать институты, преодолеть кризис снабжения городов и лишь потом начинать политические преобразования. Боюсь, что переубедить взбунтовавшихся солдат было бы нелегко.

Небезынтересно читать о том, что «рыночные институты включают: правовую структуру с соответствующими законами, судами, кадрами юристов и системой мер, обеспечивающей соблюдение законодательства»; полезно знать и про «сеть социальной