– Делай то, что считаешь нужным, малышка.

– Вот именно, – поддерживает мужа Берни. – Мы на твоей стороне, куда бы ты ни поступила – если только не в Миссисипский.

Папа смеется:

– Ей хватит ума этого не делать.

Они ударяются в воспоминания о студенческих временах в Оле Мисс, как частенько бывает.

Я откидываюсь на спинку стула и впервые за долгое-долгое время чувствую, что смотрю в будущее с радостью.

Приливной бассейн

Семнадцать лет, Вашингтон

После бранча мы с Айзеей едем в Вашингтон.

Потому что, раз уж он проделал такой дальний путь, надо обязательно показать ему достопримечательности столицы.

И потому что, если я переживу прогулку по Национальной аллее, дальше я смогу пережить все что угодно.

И потому что я задолжала Айзее объяснение. И извинения.

Мы едем на метро, выходим на станции «Ланфан-Плаза» и шагаем к Приливному бассейну. Потеплело, на вишневых деревьях уже розовеют цветы. Пробираемся по многолюдным дорожкам, обходим водоем и минуем мемориал Джефферсона – и тут у меня сжимается горло.

Но я дышу, превозмогаю накатившие чувства и храбро шагаю дальше.

Мы осматриваем мемориал Рузвельта – папин любимый, потом идем к мемориалу Мартина Лютера Кинга – младшего. Айзея взирает на него с благоговением. Он молчалив – я знаю, еще не отошел от вчерашнего, – но я благодарна, что он согласился на эту туристическую прогулку. Не представляю, чтобы я вернулась сюда с кем-то, кроме него.

Задумчивые, мы подходим к мемориалу Линкольна.

Я справлюсь. Я смогу. Я поднимусь по этим ступеням до самого верха.

Со мной все в порядке – я точно знаю.

Но, преодолев несколько ступеней, понимаю, что это не так.

Останавливаюсь, повернувшись лицом к Приливному бассейну, делаю судорожный вдох.

«Черт, Лия, я тебя просто обожаю», – сказал мне Бек на этом самом месте, а потом мы поцеловались и тем подтвердили предсказание.

Когда Айзея касается моего плеча, я вздрагиваю.

– Тебе плохо?

Мотаю головой, хотя мне определенно очень, очень плохо.

– Хочешь подняться дальше?

– Ты иди, – отвечаю я.

– Без тебя?

Меньше всего мне сейчас хочется, чтобы Айзея поднимался дальше в одиночку, но тело не слушается.

Легкие: ослабели.

Мышцы: дрожат.

Зрение: затуманенное.

Снова киваю. Разочарованная в себе. Злая на себя. Опускаюсь прямо на холодную и жесткую ступеньку, наблюдаю, как Айзея поднимается дальше. На середине пути он останавливается и смотрит через плечо. Ловит мой взгляд. Сдержанно машет мне. Я ободряюще улыбаюсь. Дышать уже получается полной грудью.

Айзея продолжает путь наверх.

Мое внимание привлекают двое отцов и двое детишек, мальчик и девочка, примерно одного возраста, с небольшой разницей в росте. Они резвятся у воды, а тот из папаш, что пошире в плечах, пытается унять их, но неугомонные детишки носятся и хихикают. Играют так, как когда-то играли мы с Беком, – беззаботно и радостно.

И вдруг я слышу знакомый низкий голос:

«Иди, Амелия. Играй. Люби. Живи».

Вот тут-то я даю себе обещание.

Я приму свою новую судьбу.

Встаю и верчу головой – где Айзея? Но он уже скрылся внутри мемориала.

Не раздумывая, взлетаю по ступенькам, огибая туристов, сосредоточенная только на том, чтобы скорее добраться до вершины. Когда мне это удается, чувствую воодушевление. Ко мне вернулась решимость, и она тверда, как мрамор под ногами.

Айзея стоит среди туристов у статуи Линкольна и смотрит в его мраморное лицо. Я решительно и быстро подхожу к нему, упираюсь в его спину, обвиваю руками за талию. Он вздрагивает, но, как только я обнимаю его, сцепив пальцы и прижавшись щекой к ложбинке между его лопатками, он выдыхает – я даже чувствую, как двигаются его ребра. Потом поворачивается и прижимает меня к своей груди. Сквозь куртку и толстовку слышу стук его сердца. Мое тоже колотится. Так мы стоим в обнимку долго-долго, заново собирая наш пазл из кусочков.

Когда Айзея наконец отстраняется, чтобы посмотреть на меня, он первым делом спрашивает:

– Что изменилось?

– Я наконец примирилась с тем, чего я хочу.

Он улыбается и выводит меня из затененной колоннады на свет, и мы вместе спускаемся по ступенькам.

Рука в руку обходим Приливной бассейн, у монумента Вашингтону отыскиваем свободное место на траве и садимся лицом туда, откуда только что пришли.

Айзея был прав: я берегла и свое сердце, и его.

Я опасалась доверять и себе, и ему.

Вместо того чтобы дорожить прошлым, я позволила прошлому управлять мной.

– Прости за вчерашнее, – произносит он, прежде чем я успеваю поделиться своим откровением. – Я не имел права проситься на церемонию вместе с тобой. И нельзя было устраивать тебе такую сцену, но я заревновал. Знаю, это полный бред. Как я могу ревновать к парню, которого здесь нет и который не способен со мной состязаться?

– Это не состязание, пойми. И никогда им не было.

– Господи, да я знаю. Он – Бек! – всегда будет частью твоей истории, а вчера вечером я отнесся к этому неуважительно. Ты имеешь полное право злиться.

– Я не злюсь. Уже нет. Но мне обязательно нужно, чтобы ты понял… Я никогда не забуду его. Он был моим детством. Моим лучшим другом. Моей первой любовью.

– Я уяснил. И сейчас только начал понимать… Что я ведь ему обязан за то, какая ты сейчас.

Я улыбаюсь:

– Ты бы ему понравился.

Айзея медленно поворачивает кольцо у меня на пальце:

– Вот тут не уверен.

– А я уверена. После его смерти я думала, что больше никогда не буду счастлива. Как найти радость в мире, где нет Бека? Ты бы ему понравился, потому что ты показал мне: запасы любви в моем сердце неисчерпаемы. В нем есть место для воспоминаний о Беке – и место для новых воспоминаний, с тобой.

В глазах Айзеи светится надежда.

– Ты о чем?

Я переплетаю свои пальцы с его:

– Я о том, что где-то на этом пути я влюбилась в тебя.

Он ухмыляется:

– Я в тебя – в первый же день.

Смеюсь:

– Это когда я закапала слезами всю твою толстовку, а потом пристала к тебе, пока ты ждал машину? Тебе надо было бежать сверкая пятками.

– Тогда я не был бы здесь – с девушкой, благодаря которой будущее уже не кажется таким пугающим. Лия, я вчера говорил серьезно. В путешествие мы можем отправиться вместе.

Качаю головой:

– Я не могу. Ужасно хочется поехать с тобой, но следующий год мне нужно пожить для себя.

– И в итоге тебя занесет на другой конец света?

С улыбкой толкаю его плечом:

– Надеюсь, что да.

Айзея поворачивает мою руку ладонью кверху и указательным пальцем чертит на ней сердечко. Закатывает мой рукав и рисует невидимые сердечки все выше и выше. Потом тихо говорит:

– А когда этот год пройдет? Когда наши приключения, твои и мои, закончатся?

– Тогда начнем новое приключение. Вместе.

Айзея наклоняется, проводит большим пальцем по моей нижней губе, а потом целует меня.

– Вместе, – шепчет он.

Предсказание

Эпилог: годом раньше

Через несколько месяцев после смерти Бека я вбила себе в голову, что надо непременно сходить к ясновидящей.

Когда моей маме было семнадцать лет, ей предсказали будущее, и это пророчество стало для нее компасом, предрекая самые важные события в ее жизни. Я тогда была убеждена, что ясновидящая даст мне ориентир, в котором я так нуждалась после смерти Бека – после того, как я сбилась с предначертанного мне пути.

Порывшись в интернете, я отыскала некую ясновидящую из Арлингтона – звали ее Жасмин, и по фото на сайте она казалась вполне безобидной. Я записалась на прием в начале марта. День выдался холодный, поездка заняла целую вечность, и, когда я стояла у витрины с надписью «Гадания Жасмин», а ледяной ветер кусал мне щеки, я вся была как туго натянутая струна.

Я толкнула дверь, и зазвенели колокольчики. Войдя в маленькую приемную, я спросила себя: неужели мама тоже так нервничала, когда много лет назад входила в шатер гадалки?

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возникла сама ясновидящая. В кино такие всегда носят просторные одеяния, множество браслетов, причудливо заплетенные косы, но Жасмин словно