ожидал. Тот цветок впитал все мои надежды и дал начало всему прекрасному. У него была несгибаемая воля к жизни. Ён как тот цветок. Я не помню своего замысла, но очень хочу поверить в Ёна. В то, что он выстоит в любую погоду, любую эпоху.

– Что, если ты ошибаешься? Ты готов поставить на кон и свою жизнь, и целый мир ради одного человека?!

– Если я ошибся, я не буду жалеть. Это станет прекрасным концом для Создателя.

– Эгоист, – Хёнджу горько усмехнулась, и её оружие рассеялось в пыль. – Но я буду служить тебе до этого самого конца.

Её обожание Создателя было причиной безоговорочной верности. Она явно была готова довериться ему даже в самой абсурдной ситуации. Хёнджу протянула Джуну руку, обнажая перед ним свои чувства, чтобы навсегда их спрятать в глубине души. И в тот же миг они вместе вернулись в комнату в доме удовольствий, где Ён…

Ён в приседе, отклячив пятую точку, исполнял странный танец (и пел? Если это можно было назвать пением). Хёнджу насмешливо взглянула на Джуна (Ён сошёл с ума, пока они там «сражались»?), и подала голос:

– Он всегда такой?

– Понятия не имею, что ты имеешь в виду. Но вынужден признать, крыша у него слегка поехала.

Джун даже не сразу заметил, что ответил почти цитатой из дорамы «Разрушение к вашим услугам». Хорошо, что Ён был не особенно внимателен (или тугодум).

– Скоро состоится Совет высших божеств, и Создатель непременно там будет, – Хёнджу предупреждала Джуна. – Если нет, его, очевидно, из-под земли достанут и разорвут на кусочки. Новому дракону стало тесно в его логове. И с этим надо что-то решить.

В этом мире божества и духи прекрасно понимали, что все глобальные изменения зависят от Создателя, и спрашивать собирались с него. А поскольку Создатель был так или иначе знаком с каждым в этом мире, то и принимать чью-то сторону во вред другим, особенно прилюдно, было сложно. Он это ненавидел, даже будучи всемогущим. Мало кто мог понять логику Создателя – некоторые вещи просто должны происходить. И даже симпатии не могли помешать планам Создателя. Поэтому Джун не желал присутствовать на собрании божеств и духов что в прошлом, что сейчас (особенно сейчас, когда от его былых сил мало что осталось). Хёнджу была права. В этот раз главная роль была отдана другому. И ставки были велики с обеих сторон. Надо было лишь привести Ёна к нужной точке, где всё решится. Но пока можно было потянуть время и достойно попрощаться с Ёном.

Джун потратил всю ночь, высвистывая собаку самджокку.

– Отныне тебя будут звать Лаки. Защищай Ёна ценой жизни.

Маленькая трёхногая собачка понятливо тявкнула. Теперь Джун мог быть спокойным, если Хёнджу выкинет что-то за его спиной и попытается навредить Ёну. Быть друзьями им не суждено, как бы Джун этого ни желал. Впрочем, Ён и без неё был способен вляпаться в неприятности. До финального акта в этом мире осталось немного, и хорошо бы Ён пришёл к нему в целости и сохранности. Оставалось только намекнуть ему, куда идти за Создателем.

С этими мыслями Джун сладко уснул, однако пробуждение оказалось не таким, как он ожидал.

В утонувшей во мраке ночи комнате Хэ Ёна кто-то был!

Рот зажали чьи-то чешуйчатые руки.

Время Лаки истекло.

Глава 11. У Миядзаки многоножка была бы помилее

Как оказалось, не всё только цветочки, если ты наследник влиятельнейшей семьи Пэкче.

Как только слухи о ночной вылазке Ёна к кисэн дошли до отца (а дошли они так подозрительно быстро, что, кажется, за ним просто следили?), то самого Ёна посадили под домашний арест или типа того. Дозволялось ему ходить только в университет и обратно, да и то на всём пути и даже на занятиях его сопровождали слуги и стражники отца.

Ён уже предпринял несколько попыток сбежать. Все они оказались болезненными и унизительными.

Попытка номер раз случилась по пути из университета. Ён дождался момента, когда стражники потеряли бдительность, толкнул одного из них (и извинился сразу!) и побежал прочь. Ёну было не так важно, куда бежать, он бы потом разобрался, что делать, главное – сбежать, чтобы найти Лаки и Создателя. Но нагнали его в считанные секунды, напрыгнув и впечатав лицом в грязь.

Попыткой номер два был побег из дома. Эта попытка закончилась ещё до того, как даже началась. Ён решил, что сможет спрятаться в корзинах с мусором по совету Ука. Однако едва он открыл одну из них, как его затошнило от вони, и он передумал. Только повеселил стражников, явно не понимающих, зачем их господин рассматривает отходы.

Попыткой номер три было отпроситься в гости к Нангилю, он даже весточку тому отправил, но и личное присутствие друга не помогло – Ёна не отпустили.

Вот так Ён оказался заперт в золотой клетке. За ним постоянно наблюдали не меньше десятка человек, и он чувствовал себя диковинным зверьком в зоопарке.

И если это всего лишь злило, то была и ещё другая сторона неочевидной работы наследника дома Хэ – очень скучная сторона. Бесконечные приёмы гостей.

С того момента, как Ёна избрали выступать на Дне благодарности Духам перед королём со стихосложением (ох уж этот Рой Ким, зачем только он написал столь залипательную песню! Лучше бы Ён опозорился), так вот, с этого самого момента к ним домой непрестанно приезжали гости, чтобы лично поздравить с таким достижением. Для Ёна это означало, что нужно часами сидеть с прямой спиной, не мешая взрослым разговаривать и попивать чай. «Чай», если быть точным, потому что то, что они пили, чаем можно было назвать с натяжкой. Один заваренный листик, вода нередко была прозрачной, лишь слегка зеленоватой. Ён бы убил сейчас за чашечку ароматного кофе.

Никогда ещё Ён не чувствовал себя настолько беспомощным. Во-первых, потому, что он потерял Лаки, а во-вторых, нужно было искать Создателя, а не притворяться аристократом Трёх государств.

Из немногих плюсов имелось то, что отец заметно потеплел к нему после объявления о его поэтических талантах и даже смотрел с гордостью, от которой что-то щекотало в груди. Только это не была жизнь Хан Ёна. Самым настоящим здесь в его жизни был Лаки, потому что спасти ребёнка и помогать ему было самостоятельным выбором Ёна, к которому его никто не принуждал. И теперь Лаки, вполне возможно, был в беде, а что ещё хуже – думал, что его бросили.

[<Бессмертный Восемнадцать> напоминает Ёну,