Летчик кивнул. Генерал-майор протянул ему пачку папирос «Беломорканал». Немец с сомнением взял папиросу, прикурил от спички, закашлялся. Крепкий оказался у русских табак.

— Как звать? — спросил командир корпуса.

— Обер-лейтенант люфтваффе Вольфганг фон Риттен.

— Фон? — переспросил генерал с легкой усмешкой. — Аристократ?

— Дальние предки, — пожал плечами пленный. — Сейчас это не имеет значения.

— Здесь, может, и не имеет. А у вас, в Германии, наверное, имеет. — Генерал-майор помолчал, разглядывая пленного. — Слушай, фон Риттен. Я из тебя правду клещами тянуть не стану. К пленным врагам у нас принято относиться гуманно. Однако мне нужно знать, где сейчас находится твоя часть и куда вы собираетесь перебазироваться? Скажешь, отправлю в тыл, в лагерь, там кормить будут. Не скажешь… — он махнул рукой. — Имею полное право тебя расстрелять, как врага взятого на поле боя.

Фон Риттен молчал, глядя на дымящуюся папиросу. Генерал-майор вздохнул, достал из планшета карту, развернул.

— Смотри сюда, — сказал он. — Вот Минск. Вот Бобруйск. Вот здесь, — он ткнул пальцем в точку южнее, — твои сейчас бомбят наши позиции. Я знаю, что аэродром у них где-то здесь, под Барановичами, но мне нужно точно знать. Скажешь — спасешь свою шкуру. Промолчишь, дело твое. Выбирай.

Фон Риттен перевел взгляд с карты на лицо командира русского корпуса. Что-то было в этом лице такое, отчего врать не хотелось. Не из страха, это чувство летчик давно научился преодолевать. Скорее, из нежелания умирать прежде времени.

— Я скажу, — вдруг выдохнул обер-лейтенант. — Только не потому, что боюсь. А потому что…

Он замолчал, не договорив. Генерал-майор его не торопил. Ждал, глядя прямо в глаза.

— Потому что я видел вчера, как вы разгружались под бомбами. Ваши люди не разбегались. Они тушили пожары, вытаскивали раненых, продолжали работать. Я думал, вы побежите. Вы не побежали. Я… я не знаю, что это значит, но не хочу воевать с людьми, которые так поступают.

Командир корпуса кивнул.

— Это называется — характер, фон Риттен, — сказал он. — Русский характер. Ты это запомни, если домой вернешься. Расскажешь своим. Может, поймут чего. — Он подвинул карту ближе к пленному, буркнул: — Давай, показывай, где твой аэродром.

Фон Риттен ткнул пальцем в точку западнее Барановичей. Генерал-майор сделал пометку карандашом, потом отодвинул карту и посмотрел на пленного с неожиданной теплотой:

— Молодец. Не врал. Вижу по глазам. — Он повернулся к конвоирам: — Передайте пленного в распоряжение особого отдела. Он нам еще пригодится.

Когда военнопленного вывели, командир корпуса обратился к своему начальнику штаба:

— Связь со штабом фронта. Срочно. Передайте, установил точное расположение вражеского аэродрома. Прошу разрешения нанести удар силами корпуса.

— Товарищ генерал, у нас приказ идти на Могилев, — попытался возразить начштаба.

— Знаю, — отмахнулся Фекленко, — но пока мы дойдем до Могилева, их эскадрилья еще десять раз отбомбится по нашим головам. Если ударить по аэродрому сейчас, с ходу, пока они нас не ждут, мы снимем угрозу с целого направления. Разумеется, я не собираюсь бросать против аэродрома весь корпус, достаточно 79-го танкового полка Живлюка. Жуков меня поймет.

Начальник штаба с сомнением покачал головой, но пошел к связистам. Через десять минут радист протянул командиру корпуса бланк с ответом. Тот пробежал по нему глазами, и с облегчением улыбнулся.

— Что там? — спросил начштаба.

— Жуков разрешил. — Фекленко сложил бланк и сунул в карман. — Пишет: «Действуйте, но Могилев остается главной задачей. Жуков». — Он хлопнул ладонью по столу и обратился к командирам. — Ну что, товарищи командиры, поработаем на славу? Живлюк нанесет удар по аэродрому, потом выдвинется на Могилев. Двое суток без сна. Выдюжите, товарищ Живлюк?

— Выдюжим, товарищ командир корпуса! — откликнулся подполковник.

Остальные присутствующие только молча кивнули. Выдюжим. Куда деваться. Генерал-майор вышел из машины, вглядываясь в сторону запада, где, судя по показанию пленного, расположен вражеский аэродром.

Там сейчас, наверное, летчики завтракают, готовятся к новым вылетам. Они не знают, что через час по их стоянке ударят русские танки. Те самые, которые должны были идти совсем в другую сторону.

— Выступаем! — скомандовал Фекленко.

Через полчаса лес наполнился гулом моторов. Танки 79 полка 40-й танковой дивизии 19-го мехкорпуса, развернувшись в походную колонну, уходили на запад, туда, где их никто не ждал. Что ж, немцам пора привыкать, что русские действуют не по шаблонам.

Западный фронт, район восточнее Минска. 17 июля 1941 года.

— Георгий Константинович, новое донесение от Фекленко, — доложил Маландин. Выдвинулся в направлении Могилева, за исключением 79-го полка, под командованием подполковника Живлюка, который брошен против немецкого аэродрома.

— Надо поддержать Живлюка. Передайте Таюрскому, пусть поднимет в воздух хотя бы звено «Ил-2».

— Есть, товарищ командующий!

Начальник штаба вышел. Я снова склонился над картой. Синие стрелы, обозначающие движение 2-й танковой группы Гудериана уже упирались в Минск. Красные значки, которыми были обозначены 19-й и 22-й корпуса, концентрировались у Бобруйска. Еще сутки — и все решится. Телефон заквакал резко, надрывно. Я снял трубку.

— Жуков слушает.

— Георгий Константинович, — заговорил Мехлис. — Только что из Москвы получено экстренное сообщение. Немцы прорвали фронт под Могилевом. Танковая группа Гота форсировала Днепр севернее города. Связь с 13-й армией потеряна. Товарищ Сталин требует немедленно отбросить Гота.

Черт, если Гот прорвался к Днепру, если он форсировал его севернее Могилева, то удар Гудериана с юга становится не фланговым, а вспомогательным. И наши мехкорпуса, присланные для удара по тылам противника, сработают почти впустую.

— Маландин! — рявкнул я так, что связисты подпрыгнули. — Немедленно связь с Фекленко и Кондрусевым! Отменить выдвижение! Ждать приказа!

— Что случилось, Георгий Константинович? — спросил начальник штаба.

Я не ответил. Гот прорвался к Днепру. Если это правда, то вся наша оборона на Западном фронте летит в тартарары. И два мехкорпуса, которые должны были стать нашим козырем против Гудериана, могут оказаться единственной силой, способной заткнуть дыру под Могилевом. Если мы уже не опоздали.

Телефон зазвонил снова. Я схватил трубку.

— Первый! — рявкнул я.

— Товарищ первый, — раздался в наушнике голос Фекленко, пробивающийся сквозь треск помех. — Передовые части вышли в район южнее Бобруйска. Наблюдаем колонны противника, идущие на восток. Тылы, обозы, зенитки… Можно начинать?

Я замер. Начать удар сейчас — значит обезглавить Гудериана, перерезать ему снабжение, заставить повернуть назад, но если Гот уже форсировал Днепр под Могилевом, то Гудериан не главное. Главное — остановить того, кто рвется к Минску с юга, создавая угрозу окружения нашим армиям.

— Ждите, — сказал я в трубку. — Я перезвоню.

Положил трубку и уставился в карту невидящими глазами. Два направления. Два удара. Одна возможность. Если ошибусь — все рухнет. В блиндаже стояла тишина. Все смотрели на меня. Даже рации, казалось,