— Александр Васильевич, — она протянула руку для приветствия. — Рада, что вы смогли прийти. Позвольте представить вас моим знакомым.

Мы влились в группу стоявших у фонтана с бокалами. Алла представляла каждого и явно чувствовала себя в светском обществе как рыба в воде. В отличие от меня. Я все эти светские рауты не особо любил, хотя и признавал их пользу для дела.

— Моя добрая подруга, графиня Ольга Дмитриевна Ростовцева, — представила Алла.

Это была девушка лет двадцати пяти, рыжеволосая, с веснушками и живыми серыми глазами. Из тех, кого называют обаятельными и харизматичными, а не красотками, — но обаяние порой ценнее красоты.

— Очарован, — я слегка поклонился девушке.

— А это княжна Анна Сергеевна Дулова, — продолжала Алла.

Тоненькая брюнетка с бледным лицом и тёмными глазами слегка склонила голову. Глазищи у неё были и огромные. Пожалуй, самые большие из всех, что я видел за обе жизни. И в них читалась та особая меланхоличная поэтичность, которую петербургские барышни так отчаянно любили.

— Ротмистр Голицын, адъюнкт Академии художеств Перовский, надворный советник Куприянов…

Полезное общество. Имена я запоминал мгновенно — привычка, выработанная за полтора века общения с клиентами, партнёрами и врагами.

— Фаберже? — графиня Ростовцева оживилась. — Те самые Фаберже? Которые выиграли конкурс?

— Те самые, — улыбнулся я.

— Боже мой! — она повернулась к Дуловой. — Анна, это тот самый Фаберже! Помнишь, мы читали в «Петербургских ведомостях»? Яйцо с драконом, орден Святой Анны, дворянство…

Княжна Дулова уставилась на меня огромными глазами, и в них мелькнул интерес, который не имел ничего общего с меланхолией.

— Это правда, что вы получили восьмой ранг в двадцать три года? — спросила она. — Об этом сегодня говорит весь город.

— Правда, — подтвердил я. — Но слукавлю, если скажу, что экзамен дался мне легко.

— Легко! — Ростовцева рассмеялась. — Это прелестный ответ. Обычно мужчины хвастаются подвигами, а вы явно не стремитесь красоваться перед дамами… Алла, где ты его нашла?

Алла лишь улыбнулась и сделала глоток игристого.

Вопросы посыпались на меня, как горох из порванного мешка. О конкурсе, о яйце с драконом, о мастерской, о семье.

Графиню Ростовцеву интересовало, можно ли заказать браслет. Княжну Дулову — как работают стихийные контуры в ювелирных изделиях. Ротмистра Голицына — художественная составляющая работ Фаберже, и не слышал ли я о выставке современного прикладного искусства.

Я отвечал — легко, с юмором, дозируя информацию. Не слишком много — чтобы не выглядеть хвастуном. Не слишком мало — чтобы не казаться скрытным. Золотая середина, которую прошлый опыт придворного общения позволял нащупать безошибочно.

Фамилия Фаберже работала. Конкурс, орден, грядущее дворянство, восьмой ранг в двадцать три — всё это складывалось в образ, который притягивал людей. Не потому, что я был особенным — потому что история была особенной. Купеческая семья, поднявшаяся до дворянства мастерством и упорством. Это восхищало одних и раздражало других — но никого не оставляло равнодушным.

Алла стояла рядом — близко, но не слишком. Она не вмешивалась в разговор, не перетягивала внимание на себя, не демонстрировала близости. Просто была рядом. И этого было достаточно.

Постепенно круг общения расширился. Графиня Ростовцева представила меня своему дяде — сенатору Ростовцеву, пожилому мужчине с пышными бакенбардами. Сенатор оказался коллекционером антикварных часов и, узнав, что я — Фаберже, немедленно начал расспрашивать о возможности заказать каминные часы с артефактными элементами.

Через него я познакомился с советником Куприяновым из Министерства финансов — сухим, педантичным чиновником, который интересовался артефактными системами безопасности. Затем — с князем Волконским, хозяином вечера, который выразил желание заказать несколько ювелирных изделий для коллекции.

Через час я обнаружил, что внутренний карман моего пиджака был набит визитками, как кошелёк купеческого сынка — купюрами. И что устал от разговоров больше, чем от экзамена.

Я отошёл к боковому входу — передохнуть, выпить чистой воды и побыть минуту в тишине. Вечерний свет ложился на стены двора, на мраморную статую фонтана, на лица гостей. Оркестр заиграл Моцарта. Шампанское искрилось в бокалах. А цветы на клумбах пахли так дивно, что хотелось закрыть глаза и просто наслаждаться моментом.

Алла подошла — тихо, как подходят люди, которые чувствуют, когда ты хочешь побыть один, но всё равно подходят, потому что знают, что их не прогонят.

— Устали? — спросила она.

— Немного. Вчерашний экзамен даёт о себе знать.

Самойлова улыбнулась.

— Вы прекрасно держитесь. Оля Ростовцева в восторге. Дулова, кажется, влюбилась. Впрочем, она у нас натура увлекающаяся, хотя все её увлечения остаются исключительно платоническими… А дядюшка Оли уже, наверное, поручил своему секретарю прошерстить все каталоги часов Фаберже…

— С часами будет непросто. Он хочет каминные часы с особой подсветкой, чтобы каждый час сопровождался световым представлением. В последний раз моя семья делала что-то подобное полвека назад.

— Кошмар, — Алла тихо рассмеялась. — Но уверена, вы справитесь.

Я посмотрел на неё. Вечерний свет делал её лицо мягче, теплее. Изумрудное платье оттеняло глаза, а небольшой кулон на шее мерцал в такт дыханию.

— Алла Михайловна, — произнёс я. — Благодарю за этот вечер. Для нашей семьи и для меня лично каждое такое знакомство бесценно.

— Знакомства — это хорошо, — она чуть наклонила голову. — Но я пригласила вас не только ради знакомств.

Она не договорила, да это и не требовалось. Мы стояли рядом — близко, ближе, чем позволял этикет, но недостаточно близко, чтобы это заметил кто-либо, кроме нас.

— Скоро, — сказал я тихо. — Скоро всё изменится. Двадцать пятого — церемония дворянства. Двадцать восьмого — приём. После этого…

— После этого, — повторила она. И улыбнулась.

Мы просто молча стояли, и это мгновение было совершенным, волшебным.

А потом всё резко закончилось.

Он появился со стороны главного корпуса, и гости с почтением расступались, давая ему дорогу.

Я увидел его и сразу узнал.

Среднего роста, худощавый, немного загорелый и заметно похудевший — скулы обострились, лицо стало казаться ещё жёстче. Он обвёл двор взглядом — быстро, цепко, как человек, который привык сканировать помещение на предмет угроз и знакомых лиц.

Наши взгляды встретились, и я коротко кивнул в знак приветствия. Алла рядом со мной смертельно побледнела.

Эдуард фон Майдель вернулся из Поднебесной.

Глава 22

Эдуард неторопливо шёл через двор. Гости перед ним расступались — не из страха, а из вежливости: Майдели были пусть