название. Четырёхгранная пирамида — но с вогнутыми гранями и скрученным основанием. Стихии в ней переплетались не послойно, как в стандартных конструкциях, а спирально — каждый элемент прорастал сквозь другой, как корни дерева прорастают сквозь камни. Земля была не основанием, а каркасом. Огонь — не сердцевиной, а связующим элементом. Воздух и вода — не оболочками, а прожилками, пронизывающими всю структуру.

Военная конструкция. Одна из тех, какие используют для защиты укреплений и командных пунктов.

И создана она была на верхнем силовом пределе восьмого ранга. Ещё чуть-чуть — и это был бы девятый, и разрушить её мог бы только девятиранговик.

Зимин отступил и посмотрел на меня. Без злости, без снисхождения, без провокации. Просто посмотрел — как мастер, положивший перед учеником задачу и ожидающий решения.

Он был здесь не для того, чтобы завалить меня. Он был здесь для того, чтобы доказать: если Фаберже получит восьмой ранг досрочно, по распоряжению великого князя, — этот ранг будет настоящим. Не подарком, не одолжением, не послаблением. Чтобы любой скептик захлопнул рот и не посмел обвинить великого князя в фаворитизме.

Зимин легитимизировал экзамен. И цена этой легитимности — конструкция, стоявшая передо мной.

— Александр Васильевич, — обратился Воронцов, — приступайте.

Тридцать секунд. Три попытки. И мой магический резерв, который таял, как весенний лёд.

Я собрал четырёхстихийное заклинание — то же, что использовал против сферы. Давление со всех сторон, пресс, сжатие. Вложил всё, что мог, и выпустил.

Удар обрушился на пирамиду — и… ничего. Совсем ничего. Заклинание ударило в спиральную структуру, прокатилось по переплетённым стихиям, как вода по маслу, — и рассеялось. Конструкция Зимина даже не дрогнула.

Пирамида стояла как стояла: монолитная, спокойная, насмешливая в своей неуязвимости.

Девять секунд потрачено. Двадцать одна осталась. Две попытки.

Я стиснул зубы. Думай. Не бей — думай. Грубая сила не работает. Давление не работает. Спиральная структура гасит внешнее воздействие, распределяя его по всему объёму. Как пружина — чем сильнее давишь, тем сильнее она сопротивляется.

Пружина! Вот оно.

Резонанс. Тот самый приём, который Зимин использовал против меня двадцать минут назад. Частотный резонанс, который раскачивает конструкцию изнутри, а не снаружи. Он использовал его против моего водяного щита — и я запомнил. Не просто запомнил — проанализировал и понял принцип. Если конструкция — пружина, то не нужно давить на неё. Нужно раскачать — найти собственную частоту и бить в такт.

Я изменил структуру заклинания. Это должен быть не совсем удар, а пульсация. Четырёхстихийная, ритмичная, нарастающая. Земля — низкочастотная вибрация. Огонь — пульсирующий жар. Воздух — ритмичные толчки. Вода — волна, бьющая с нарастающей амплитудой.

Я бил и слушал. Бил — и считал. Искал частоту, как ювелир, который простукивает камень, ища трещину, и по звуку определяет, где слабина.

Пирамида загудела. Резонанс нашёлся, частота совпала. Вибрация прокатилась по спиральной структуре, как дрожь по телу. Земляной каркас заскрипел, огненные связки замигали. Воздушные прожилки завибрировали, сбивая ритм. Водяные вкрапления вздулись пузырями…

Конструкция Зимина треснула. Одна трещина — тонкая, как волос…

Но конструкция не рухнула, зараза такая! Она оказалась достаточно гибкой, чтобы погасить резонанс, прежде чем он стал разрушительным. Пружина прогнулась — но не сломалась.

— Десять секунд! — предупредил Воронцов.

Резерв был на исходе. Я чувствовал дно — то самое ощущение, когда стихийная энергия уже не течёт, а сочится по капле.

Девять секунд. Осталась одна попытка.

Я вложил в неё всё. Не остаток резерва, а весь остаток: до капли, до искры, до последнего дуновения. Четыре стихии, сплетённые не в удар и не в пульсацию, а в нечто третье. То, чему я не знал названия.

Резонанс — но не внешний. Внутренний. Я не раскачивал конструкцию Зимина — я проник в неё. Мои стихии вошли в его стихии через трещину, как ключ входит в замок. Земля — в его земляной каркас. Огонь — в его огненные связки. Воздух — в его воздушные прожилки. Вода — в его водяные вкрапления…

Я усилил поток оставшихся стихий и… разорвал её, как лёд разрывает полную бутылку в морозильнике.

Пирамида Зимина замерла на мгновение — и рассыпалась. Не лопнула, не развалилась — именно рассыпалась, как замок из песка, из которого вынули центральную башню. Стихии, лишённые связей, осели на пол — камнем, паром, дуновением, влагой.

— Двадцать восемь секунд!

Я успел. Успел за две секунды до конца.

Я опустил руки. Тело качнулось — вперёд, назад, как маятник. Ноги ещё держали, но стали ватными. Дыхание сбилось и стало рваным, хриплым, а сердце колотилось, как у напуганной птицы. Перед глазами плыли тёмные круги.

Зимин стоял у обломков своей конструкции и смотрел на меня. Лицо его не изменилось, осталось всё таким же бесстрастным и непроницаемым. Но в глазах — я мог поклясться — мелькнуло нечто. Не удивление. Не восхищение. Признание. Тихое, почти незаметное признание одного профессионала другим.

Он кивнул, уже второй раз за экзамен. И, повернувшись, сел в кресло.

— Практическая часть экзамена завершена, — голос Воронцова донёсся до меня как через толщу воды. — Комиссия удаляется для совещания. Ожидайте в зале.

Пять кресел опустели. Экзаменаторы поднялись и вышли через боковую дверь. Павел Константинович последовал за ними. Дверь закрылась.

Я остался один.

Вокруг меня развернулась картина разрушения — трещины на плитах, деактивированные барьеры. И тишина. Только в ушах гремел — собственный пульс, который никак не хотел успокаиваться.

Я сделал шаг — и мир качнулся. Я остановился, выдохнул. Подождал, пока головокружение пройдёт, и посмотрел вниз.

На серых плитах пола алели две капли. Кровь снова пошла носом. Вовремя, чёрт возьми!

Как тогда, на тренировке — когда Барсуков приказал три дня отдыхать. Тот же симптом: критическая перегрузка стихийных каналов. Тело справилось, но на самом пределе. Ещё одно заклинание — и каналы могли бы не выдержать.

Я достал из кармана платок и прижал к носу. Кровь остановилась быстро, но это был сигнал. Тело прекрасно послужило мне и выдержало экзамен, но теперь требовало заслуженного отдыха.

Я убрал платок и вытер пол, а затем сел здесь же — прямо посреди зала, скрестив ноги. Закрыл глаза и дышал, восстанавливаясь. Пульс понемногу замедлялся, головокружение отступало. Тёмные круги перед глазами таяли.

Минуты тянулись, как расплавленный металл.

Я не считал минуты, не пытался угадать, о чём совещается комиссия. Просто сидел и дышал. Потому что всё, что зависело от меня, — уже было сделано. Теперь слово за ними.

Наконец, боковая дверь открылась.

Я