девятой, чем развалиться на шестьдесят первой. И не вздумайте геройствовать.

— Понял, Фёдор Владимирович.

— Понял он… — проворчал Барсуков. — Идите уже. И не посрамите моё имя.

Мы пожали руки, тренер повернулся и пошёл вверх по лестнице. Наверняка там была оборудована комната для наблюдения.

Я нашёл дверь с табличкой «Экзаменационный зал № 1. Высшие ранги», и возле неё меня уже ждал Пахомов. Круглолицый начальник канцелярии крепко ухватился за папку с какими-то документами.

— Александр Васильевич! Доброе утро. Комиссия в сборе, можно начинать. Прошу за мной.

Он распахнул передо мной дверь, и я вошёл, оглядываясь по сторонам.

Круглое помещение метров двадцати в диаметре, с куполообразным потолком. Стены были усилены тройным слоем поглотителей. На полу — артефактные плиты, которые выдерживали нагрузку до девятого ранга включительно, но позволяли активировать стихии. По периметру мерцал защитный барьер, отделявший импровизированную арену от остального пространства.

За барьером на возвышении стояли пять кресел. А на них восседали пять человек, от которых зависело моё будущее.

В центре — председатель комиссии Дмитрий Алексеевич Воронцов. Мужчина за шестьдесят с коротко стриженными седыми волосами и лицом, словно вырезанным из белого мрамора. Глаза у него были тёмные, тяжёлые. Знак девятого ранга блестел на лацкане, но ему не нужен был знак, чтобы внушать уважение. От него и так веяло могуществом.

Справа от Воронцова расположились двое штатных экзаменаторов восьмого ранга. Первый — худощавый мужчина лет пятидесяти с тонкими пальцами и очками в золотой оправе, похожий на университетского профессора. Второй — крепкий, бритый наголо, с загорелым лицом и цепким взглядом: бывший полевой маг, судя по выправке.

Слева от Воронцова восседал полковник Зимин, представитель Военно-магической академии. Боевик девятого ранга.

Зимин был моложе Воронцова — лет сорока пяти, не больше. Среднего роста, поджарый, с короткой стрижкой и непроницаемым лицом. На мундире я заметил планки орденов — Георгий четвёртой степени, Станислав с мечами, ещё что-то, что я не успел рассмотреть. Боевой офицер, не кабинетный. Он смотрел на меня, как хирург смотрит на пациента: без эмоций, без предубеждений, оценивая лишь ситуацию, с которой придётся работать.

А в пятом кресле сидел человек, которого я узнал мгновенно.

Павел Константинович. Адъютант великого князя Алексея Николаевича.

Великий князь прислал своего человека. Не просто подписал распоряжение и забыл — прислал доверенное лицо, чтобы тот лично присутствовал на экзамене и доложил о последствиях принятого решения.

Павел Константинович встретился со мной глазами и коротко кивнул.

Я встал в центре арены, словно камень на ювелирном верстаке под лупой мастера.

Воронцов поднялся.

— Кандидат — Александр Васильевич Фаберже, действующий седьмой магический ранг. Экзамен на присвоение восьмого магического ранга. Досрочная сдача по распоряжению его императорского высочества великого князя Алексея Николаевича. Теоретическая часть на экзамене восьмого ранга не предусмотрена — только практическая.

Он обвёл взглядом комиссию — каждого из четверых, включая Павла Константиновича. Все кивнули.

— Приступаем, — Воронцов сел обратно в кресло и сложил руки на подлокотниках. — Первое задание. Комплексная четырёхстихийная конструкция: земляное основание, огненный контур, воздушная оболочка, водяной защитный слой. Все четыре элемента должны работать одновременно, поддерживая друг друга. Минимальное время удержания — одна минута. Сброс — контролируемый. Начинайте.

Одна минута. Шестьдесят секунд. Три тысячи шестьсот ударов сердца, если пульс — шестьдесят. У меня сейчас был ближе к восьмидесяти, но это нормально. Адреналин — не враг, если его контролировать.

Я закрыл глаза, выдохнул и начал призывать стихии.

Земля. Моя стихия, мой фундамент, моя опора.

Я потянулся к ней — не руками, не мыслью, а самой сутью себя. Тем, что было во мне полтора века и не исчезло, даже когда сменилось тело. Чувство камня, чувство веса, чувство структуры.

Плиты пола дрогнули. Камень отозвался — послушно, мгновенно, как тренированная собака на свист хозяина. Два столба поднялись по бокам — ровные, гладкие, без трещин — и сомкнулись аркой наверху.

Раскалённая дуга вспыхнула над аркой — оранжевая, ровная, стабильная. Жар ощущался даже за барьером — я видел, как один из штатных экзаменаторов чуть отклонился назад. Температура — под контролем. Пламя не расползалось, не мигало, не дымило. Чистый, управляемый огонь.

Третий элемент.

Воздушная спираль начала закручиваться вокруг конструкции от основания к вершине. Витки, петли, самоподдерживающееся вращение. Кокон окутал конструкцию, вибрируя чуть слышно, мерцая на стыках с огненным контуром.

И — вода.

Вот оно. Момент истины. Стихия, ради которой я вставал в семь утра, тренировался до кровотечения из носа, провёл три дня на принудительном отдыхе. Стихия, которая решит — пройду или нет.

Я закрыл глаза, убрал мысли, убрал страх. Убрал всё — кроме ощущения.

Вода — это не стена. Вода — это река. Она не держит форму сама по себе — она принимает форму, которую ей дают. Не заставляй её быть стеной. Позволь ей быть рекой, не ломай её суть — просто направь русло.

Водяной щит начал формироваться. Не рывком, не усилием — плавно, как поток. Вода поднималась от пола, обволакивала конструкцию изнутри, заполняла пространство между земляным основанием и воздушным коконом. Не рыхлая, не мутная — плотная, текучая, живая.

Четыре стихии зазвучали одновременно.

Я открыл глаза. Секунды шли. Десять. Двадцать…

Тридцать секунд. Вода чуть дрогнула — на левом фланге, там, где щит касался земляного основания. Я усилил поток, перенаправил давление. Щит стабилизировался. Мелкая коррекция, почти незаметная — но я знал: комиссия видит всё. Пять пар глаз, каждая из которых натренирована замечать мельчайшие отклонения.

Сорок. Пятьдесят…

Вода держалась. Не идеально — я чувствовал лёгкую вибрацию на стыках, как чувствуешь еле заметный люфт в механизме. Но держалась. Секунда за секундой, удар сердца за ударом.

Пятьдесят пять. Шестьдесят.

Минута!

Я не стал ждать ни секунды дольше. Не потому, что не мог — мог, резерв позволял ещё секунд двадцать. Но Барсуков был прав: стабильность, не рекорд. Минута — минимум. Я дал минуту. Чисто, ровно, без провалов.

Я отпустил конструкцию. Контролируемо — элемент за элементом. Сначала вода: щит осел, впитался в пол. Потом воздух: спираль размоталась, ветер рассеялся. Огонь погас — мягко, без искр. И наконец — земля: арка разомкнулась, камни опустились на место, плиты встали ровно.

Я стоял в центре арены, опустив руки, и смотрел на комиссию.

Воронцов с непроницаемым лицом сделал пометку в блокноте. Штатные экзаменаторы коротко переглянулись. Один кивнул другому. Зимин не шевельнулся. Сидел как сидел, — со сложенными руками и стальным взглядом.

— Хорошо, — произнёс Воронцов. — Второе задание. Вам предстоит повторно возвести