знал бы истинного назначения артефакта. Ваша семья подходила по всем параметрам.

Меня передёрнуло, как от удара током. Одно наше согласие — и Дом Фаберже стал бы соучастником покушения на главу иностранного государства. И после того, как всё всплыло бы — а всплыло бы непременно, — никакие ордена, никакое дворянство, никакие связи не спасли бы нас от уничтожения…

Я стиснул кулак под столом. Костяшки побелели, ногти впились в ладонь. Но лицо я держал.

— Я ничего не знал об истинных намерениях Лю, — сказал я. — Он представил заказ как частное дело. Ящик для хранения тайных документов — его личная защита от шпионов. Так он объяснил.

Крылов кивнул.

— Мы в этом не сомневаемся. Лю Вэньцзе был профессионалом. Его легенда была безупречна. Ваша семья стала мишенью не потому, что вы что-то сделали, а потому, что вы — лучшие в своём деле. И именно это привлекло заговорщиков.

Он помолчал. Потом добавил — тише, и в его голосе я впервые услышал нечто, отдалённо похожее на сочувствие:

— Мастера вроде Фаберже рано или поздно рискуют стать пешкой в чужих интригах. Талант привлекает внимание. К счастью, наше ведомство тоже не зря ест свой хлеб. Заговор был вычислен. Однако… — Крылов позволил себе едва заметную паузу, — вы оказались очень настойчивы в поисках, Александр Васильевич. Когда вы добыли копию записи с камеры наблюдения и отправились с ней к директору Департамента… Увы, нам пришлось вмешаться. Ваша активность грозила привлечь ненужное внимание к операции, которая ещё не была завершена.

Я начал понимать. Фрагменты, разбросанные по последним неделям, складывались в картину — как осколки мозаики, которые по отдельности ничего не значат, но вместе образуют изображение.

Завьялов, не желавший делиться материалами. Сыскное отделение, тянувшее с ответом на запросы Департамента. Стена, в которую раз за разом упирался Денис. Это была не бюрократическая волокита. Канцелярия контролировала расследование, не позволяя информации просочиться раньше времени. А мы — я, Денис, Дядя Костя — лезли в это дело, как слоны в посудную лавку, рискуя спугнуть тех, кого Канцелярия ещё не успела взять.

Я поднял голову и посмотрел на Крылова.

— Как погиб Лю Вэньцзе?

Крылов выдержал мой взгляд. Ни тени смущения, ни колебания.

— При сопротивлении попытке изъять незарегистрированный артефакт высочайшего уровня опасности, — произнёс он и больше не сказал ничего.

Картина достроилась.

Заговор вычислили. Канцелярия установила слежку за Лю и его людьми. Первым делом решили изъять мёртвый камень — самоцвет такой мощности представлял угрозу вне зависимости от планов заговорщиков. Лю понял, что его раскрыли. И решил живым не даваться.

После того, как заговор вскрылся, ни здесь, ни в Поднебесной его не ждало ничего хорошего.

«Острая сердечная недостаточность» в предварительном заключении Сыскного — вот что бывает, когда боевой маг Канцелярии применяет силу к человеку, оказавшему сопротивление.

— А камень, — спросил я. И это было единственное, что меня по-настоящему волновало. — Мёртвый сапфир. Он изолирован?

Крылов посмотрел на меня — и я увидел в его глазах нечто, чего не ожидал. Понимание. Он знал, почему я спрашиваю. Знал про мою мать. Знал, что для меня мёртвый камень — не абстрактная угроза, а личная, пережитая, оставившая шрамы.

— Об этом не стоит волноваться, Александр Васильевич, — ответил он. — Мёртвый камень изъят в ночь операции и находится под надёжной охраной в специальном хранилище. Камень никому не навредит.

Я выдохнул. Это было главное. Всё остальное — политика, заговоры, дипломатические скандалы — было проблемой людей в тёмных костюмах. Моей проблемой был камень. И он больше ею не являлся.

— Благодарю, — сказал я. И впервые за весь разговор голос прозвучал не настороженно, а искренне.

Крылов кивнул, закрыл папку, аккуратно выровнял её на столе.

— Александр Васильевич, у меня более нет к вам вопросов. Ваши показания совпадают с имеющейся информацией. Мы удовлетворены вашей откровенностью и благодарим за сотрудничество.

Он помолчал. Потом добавил — уже другим тоном, почти доверительным:

— Однако у меня есть просьба. Если вашу семью снова попытаются втянуть в работу, которая покажется вам сомнительной или выходящей за рамки обычных заказов… Прошу вас сначала проконсультироваться с нами.

Он достал из внутреннего кармана визитку и положил передо мной. Плотный белый картон, строгий шрифт. Ни герба, ни эмблемы — только имя, звание и номер телефона.

— Иногда мы бываем не менее полезны, чем владельцы кафе на Апрашке, — Крылов позволил себе тень улыбки. — И значительно менее обременительны в плане ответных услуг.

Я взял визитку, посмотрел на неё — секунду, не дольше. Потом убрал во внутренний карман пиджака.

— Благодарю, Сергей Михайлович, — сказал я. — Учту.

Глава 18

Казённый автомобиль остановился у подъезда. Водитель — невзрачный человек с военной стрижкой — молча кивнул мне на прощание. Я вышел, и чёрная машина растворилась в потоке, как и появилась: бесшумно, незаметно, словно её и не было.

На крыльце стоял Степаныч с метлой. Дворник проводил казённый автомобиль взглядом, в котором читалось крайнее неодобрение.

Дверь квартиры распахнулась раньше, чем я успел вставить ключ. Видимо, за моим приближением следили.

В прихожей было тесно, шумно и тревожно. Отец стоял у телефонного столика с трубкой в руке — не звонил, а просто держал, как человек, который вот-вот наберёт номер. Мать сидела на банкетке у зеркала. Лена была тут же — с телефоном в одной руке и блокнотом в другой. Штиль стоял чуть поодаль, у вешалки — лицо каменное, руки вдоль тела, но по напряжению плеч было видно: он был готов действовать в любой миг.

Марья Ивановна выглядывала из кухни, держась за дверной косяк, как за спасательный круг.

— Жив, — сказал я с порога. — Цел. Не арестован, не завербован, не отравлен.

Семья выдохнула. Сначала мать, потом Лена, потом отец. Василий медленно положил трубку на рычаг, и я заметил, как его пальцы разжались — он держал её так крепко, что костяшки побелели.

— Саша, — мать поднялась и обняла меня, потом отступила и посмотрела в глаза — проверяя, точно ли всё в порядке. — Что это было? Мы чуть с ума не сошли…

— Марья Ивановна, — я повернулся к кухарке, — будьте добры, чаю. Покрепче. И, если осталось что-нибудь из закусок…

— Господи, Александр Васильевич, да у меня всё готово, я ж два часа как пироги из печи вытащила! —