Марья Ивановна исчезла в кухне с решимостью канонира, которому, наконец, скомандовали «огонь».

Мы перебрались в гостиную. Я сел в кресло и посмотрел на семью. Четыре пары глаз. Тревога, любопытство, готовность к худшему…

— Меня пригласила на беседу Особая канцелярия, — начал я без предисловий. — Подполковник Крылов и штабс-капитан Нечаев. Разговор касался Лю Вэньцзе и мёртвого камня.

— Особая канцелярия?.. — отец произнёс это тихо, как произносят диагноз. — Значит, Штиль был прав… Но что им от тебя понадобилось, Саша?

— Правда. Они хотели знать, что мне известно о Лю и его заказе. И — рассказали правду в ответ.

Марья Ивановна появилась с подносом — чайник, чашки, пироги, бутерброды и вазочка с вареньем. Домоправительница поставила всё на столик, бросила на меня взгляд, полный материнской тревоги, и бесшумно исчезла. Она безошибочно чувствовала моменты, когда кухня была важнее гостиной, и моменты, когда нужно стать невидимой.

Я отпил чаю и начал рассказывать.

Про заговорщиков, стремившихся свергнуть китайского императора. Про покушение, которое планировалось в Петербурге во время государственного визита. Про артефактный ящик, который должен был стать орудием убийства. И про то, что Лю собирался передать шкатулку лично императору Поднебесной.

— Биометрический контур был бы настроен на сигнатуру Лю, — объяснил я. — Император, открыв ящик, активировал бы мёртвый камень. И получил бы удар смертельной силы.

Тишина, наступившая после моих слов, была физически ощутимой.

Отец побледнел. Не просто побледнел — посерел, как серела мать в те страшные месяцы, когда мёртвый камень медленно вытягивал из неё жизнь. Василий Фридрихович сидел неподвижно, уставившись в одну точку.

— Если бы мы согласились… — начал он.

— Если бы мы согласились, — закончил я за него, — Дом Фаберже стал бы невольным соучастником покушения на правителя иностранного государства. Но факт остался бы фактом. Изделие Фаберже, убившее императора Поднебесной. Представь газетные заголовки.

Василий сжал кулаки. Костяшки побелели, вены вздулись на тыльной стороне ладони. Контролируемая ярость мастера, который понял, что его инструмент — его дело, его руки, его имя — чуть не превратили в погибель.

— А ведь он так убедительно рассказывал про отца-резчика, — добавил я. — Про нефрит, про восемнадцать поколений… Даже я ему поверил. Лю был профессионалом, и его легенда была столь же безупречной. Именно поэтому он и выбрал нас — потому что знал: порядочных людей легче обмануть, чем циников.

Лена молчала, словно окаменела. Лицо стало маской, глаза — двумя тёмными точками, в которых горел холодный огонь. Я знал этот взгляд. Так Лена смотрела, когда обнаруживала ошибку в чужом контракте или ловила поставщика на обмане. Взгляд человека, который просчитывает последствия и выстраивает защиту.

— А Чэнь Вэйминь? — спросила она. — Тот, что пригласил тебя в ресторан?

— Из той же компании. Тоже заговорщик.

— А камень? — спросил отец. — Где же камень?

— Изъят. Находится в хранилище под охраной.

Лена кивнула — коротко, деловито. Потом открыла блокнот и написала на чистой странице: «Усиленная проверка заказчиков — подготовить новый регламент».

— Нам повезло, — хрипло сказал отец. — Чудовищно повезло. Если бы мы сразу согласились…

— В любом случае, — я достал из кармана визитку особиста и положил на стол, — вот контакты подполковника Крылова. На случай если к нам снова обратятся с заказом, от которого пахнет неприятностями. Крылов рекомендовал консультироваться с Канцелярией, прежде чем принимать решения. Думаю, совет разумный.

Отец взял визитку, повертел в пальцах и положил обратно.

— Хорошо, — произнёс он. — Будем осторожнее. Но сначала — перекусим. Тебе нужно нормально есть, Саша. И нормально спать.

Я не сопротивлялся. Будет обидно провалить экзамен из-за того, что не хватит физических резервов.

* * *

Через несколько дней господин Зворыкин явился к нам с тубусом, портфелем и горящими глазами.

Маленький аккуратный человечек расположился за столом в гостиной, извлёк из тубуса три листа плотного ватмана и разложил их перед нами с торжественностью, с которой ювелир выкладывает бриллианты на бархат. Марья Ивановна подала чай с пирожными — Зворыкин, как и в прошлый раз, оценил их с видимым удовольствием.

— Итак, господа, — он надел очки, протёр их, снова надел. — Мы создали три варианта вашего герба. Все они соответствуют регламенту Департамента герольдии, все — геральдически корректны, все готовы к утверждению после вашего выбора.

Он представил нам первый эскиз. Рассечённый вертикально щит: правая половина — лазоревое поле с четырьмя стихийными символами, левая — чёрное поле с золотым грифоном. Щит увенчивала дворянская корона с тремя листовидными зубцами. Внизу тянулась лента с девизом «Arte et labore».

Я посмотрел на второй лист. Это был пересечённый горизонтально щит: верхнее поле — лазоревое с пятью золотыми звёздами в дугу, нижнее — чёрное с золотым грифоном, держащим в лапе штихель. Та же корона, тот же девиз. Пять звёзд — пять поколений мастеров.

И третий — компромиссный, как выразился Зворыкин: четверочастный щит с малым щитком в центре. В щитке — золотой самоцвет в оправе на лазоревом поле. Четыре четверти: грифон, стихийные символы, звёзды, скрещённые штихели. Плюс корона и девиз — всё, как на предыдущих.

Семья склонилась над эскизами и ожидаемо начала спорить.

— Третий — перегружен, — сказал отец, качая головой. — Четверочастный щит хорош для древних родов, у которых много веков истории и полсотни гербовых фигур. У нас — пять поколений мастеров, но первое — дворянское. Нам нужна простота. Герб должен быть читаемым даже на перстне.

— Но первый — слишком строгий, — возразила мать. — Четыре стихийных символа красивы, но на расстоянии сливаются в абстракцию. А грифон в противоположной половине выглядит одиноким. Нет гармонии.

— Второй мне нравится больше всех, — сказала Лена, изучая эскиз с практичностью человека, который уже прикидывал, как он будет смотреться на визитках, бланках и фирменной упаковке. — Пять звёзд запоминаются. Да и грифон со штихелем говорит о нас всё. И масштабируется хорошо: хоть на вывеску, хоть на конверт…

— Согласен с Леной, — кивнул я. — Второй. Но с доработкой. Аркадий Петрович, можно ли добавить один элемент?

Зворыкин поднял брови.

— Разумеется. Какой именно?

— Самоцвет. Один, в центре щита, на линии пересечения — между лазоревым и чёрным полями. Огранённый камень в оправе. Маленький, но заметный. Как точка, в которой сходятся обе половины: мастерство и служение.

Зворыкин задумался. Потом медленно кивнул — с тем выражением, которое бывает у профессионала,