В самом деле: если не станет воды, то исчезнут и не умеющие плавать»[410]. Неудивительно, что молодые профессора, готовые к реформам и дискуссиям, в считаные месяцы оказались между двух огней. Слыша, как их издевательски называют «дерьмовыми либералами», они складывали оружие, спасались бегством или ожесточались. С этой точки зрения бунтари не только не способствовали либерализации страны, но ее откровенно замедляли[411]. Они не хотели даже слушать серьезные предложения, которые поступали от «промежуточного поколения», которое Ханс-Ульрих Велер называет «поколением 1945-го», а другие авторы – «поколением помощников ПВО»[412]. Я употребляю термин «поколение Коля», поскольку бывший канцлер может считаться типичным представителем этой возрастной группы: он потерял на войне старшего брата; в 1949 году в Людвигсхафене ему приходилось приносить на урок танцев собственный брикет угля[413]. Кроме перечисленных выше, к этому поколению можно отнести Ханса-Дитриха Геншера, Никласа Лумана, Германа Люббе, Юргена Хабермаса, Йоханнеса Рау, Иоахима Феста, братьев Ханса-Йохена и Бернхарда Фогелей, графа Отто Ламбсдорфа.

Все они, как правило, начинали учиться и работать с некоторым опозданием: это объяснялось крайне тяжелыми условиями, сложившимися в разрушенной и деморализованной Германии. Многие получили в подростковом возрасте травматический опыт соприкосновения с войной. Самым старшим в конце войны пришлось служить в бундесвере, подростки помладше становились «помощниками ПВО» или «детьми-солдатами» в фольксштурме. Они пережили бомбежки и эвакуацию из городов, многим довелось узнать, что такое бегство и выселение. Добрая половина детей и молодых людей, наполнявших классы и аудитории в 1947 году, потеряли отца, старшего брата, а иногда и обоих родителей. Они подрабатывали на «черном рынке», чтобы «организовать» продукты и уголь для своих изможденных матерей. Они пережили времена разрухи и дефицита, хаоса и смерти, когда последним оплотом была семья: дядя, тетя, бабушка и дедушка.

Попавший осенью 1943 года под ночную бомбежку Вапневски, которому тогда было двадцать лет и который годом раньше потерял левый глаз в танковом сражении, описывал свой военный опыт так: «Я вдыхал тошнотворный сладковатый запах трупов, доносившийся из развалин»[414].

В воспоминаниях одной обычной немецкой семьи, из тех, что не пишут книг, а передают – если вообще передают – свою историю устно, перед нами предстает восемнадцатилетний пехотинец Вернер Вебер из Агнeтендорфа в Исполиновых горах. До апреля 1945 года он защищал город-крепость Бреслау[415]. (В том же городе, кстати, держал оборону и стрелок СС Бернхард Хайзинг, который позже покажет на своих полотнах службу в «адской команде».) Веберу удалось дезертировать: вместе с товарищем они сбежали в родную деревню, расположенную неподалеку. На дороге их остановили два солдата тайной полевой полиции. Вебер и его товарищ хладнокровно застрелили «охотников на людей», которые едва ли были намного старше их самих. До конца своих дней они считали, что были вынуждены пойти на убийство исключительно ради спасения собственной жизни. Вскоре оба попали в русский плен. В 1949 году тощий как скелет, больной плевритом Вернер Вебер вернулся в ГДР.

Эмиль Вебер, младший брат Вернера, в феврале 1945 года отвез родственнику, лежавшему в лазарете в Торгау, железный крест. На обратном пути, проезжая через Дрезден, он попал под воздушный налет. Эмилю удалось выбраться из города целым и невредимым, но на одном из блокпостов его остановили и отправили обратно. Несколько дней шестнадцатилетний мальчик помогал убирать с улиц трупы и сжигать их на дрезденском Старом рынке.

В 1947 году семью Веберов выселили из Агнетендорфа. Единственным утешением в несчастьях было то, что все ее члены выжили. Позже – и в ГДР, и в ФРГ – они внесли свой скромный вклад в экономическое возрождение: трудились в поте лица, жили скромно, ухаживали, как заведенные, за своими автомобилями и, насколько могли, старались дать детям хорошее образование. Лишь спустя 60 лет, когда Вернера давно уже не было на свете, Эмиль рассказал о том, что им обоим пришлось пережить между 1944 и 1949 годом. Все это время он вытеснял травму, пряча ее в дальних уголках сознания. Только теперь, почти 80-летним, он с женой и дочерью посетил бывшую родину. Подойдя к забору дома, оставленного в 1947 году, он помахал букетом цветов – и вскоре уже обнимал нынешнюю хозяйку дома, украинку, которая ребенком была угнана в Германию.

Как рассказывает Ральф Дарендорф, его отец Густав после 20 июля 1944 года[416] был арестован и погиб в заключении; сам же он зимой 1944/45-го оказался в лагере гестапо, где подвергся допросам и избиениям за «пораженчество и действия, направленные на подрыв оборонной мощи». Пятнадцатилетний мальчишка своими глазами видел, как повесили одного из заключенных, укравшего полфунта маргарина. «Каждое утро мы натыкались за бараками на трупы – замерзших? убитых? – узников лагеря. Порой мы слышали выстрелы, но не видели самих жертв»[417].

Канцлер Хельмут Коль во время посещения Израиля в 1984 году сказал, что ему выпало счастье позднего рождения, – на радость «зеленым», использовавшим этот повод, чтобы лишний раз дать почувствовать свое превосходство. Коль хотел сказать: мы были слишком молоды, чтобы стать нацистскими преступниками, были бы мы в то время старше – кто знает? Если сравнивать с условиями, в которых росло поколение-68, можно скорее утверждать, что на долю поколения Коля выпало несчастье родиться слишком рано. По воле случая и не по собственной вине эти люди были втянуты в водоворот страшных событий и хранили молчание о пережитом. Им пришлось преодолевать последствия тяжелых ударов судьбы, вытеснять их из памяти, а при необходимости – вообще вычеркивать прошлое из своей жизни. Этим юношам не нужно было спрашивать учителей, где те были во время войны и чем занимались. Во всяком случае, они из собственного опыта хорошо знали, что учителя имеют в виду, когда – скорее всего, по недосмотру, – упоминают «недавнее прошлое».

Понятно, что они восприняли 8 мая 1945 года, медленное восстановление государственного порядка, начало экономического возрождения страны как милость небес, позволившую с облегчением вздохнуть. Они делали полезное дело и смотрели только вперед. Прежде всего им хотелось «из хаоса послевоенного времени создать мир, пригодный для жизни». Так говорил Эрвин К. Шойх, родившийся в 1928 году[418]. В 1968-м эти дети, «опаленные пожаром», который разжег не только Гитлер, но и Сталин (многим пришлось бежать из ГДР на Запад), «не могли понять, почему в следующем поколении оказалось так много поджигателей»[419]. С нескрываемым ужасом наблюдали они за новым приливом мировоззренческого фанатизма, помня, что в ХХ веке величайшие преступления были совершены людьми и группами, которые с полным правом могли утверждаать, что «их