В коллективистской идеологии поколения-68 выразился застарелый немецкий страх перед непредсказуемыми ситуациями, рождаемыми свободой. Очевидная зыбкость почвы, на которой стояло поколение родителей, заставляла детей стремиться к устойчивости. В этом бунтующая молодежь 1968 года также следовала более старым образцам; впрочем, тут нельзя игнорировать и параллели с государственной идеологией ГДР. Всеобщее единение и правоверный коллективизм означали регрессию к тщательно очерченной зоне, где находятся лишь «равные среди равных». Кроме того, в одержимости молодежи борьбой, в четком разделении людей на друзей и врагов проявлялось ее желание бежать от сложного мира к предельно упрощенному существованию в окопе. Подобная регрессия принимает, как правило, формы, окрашенные расизмом, классовой борьбой или антимодернистско-консервативным духом. Границы между этими формами остаются размытыми. Функции сельских коммун, «орденсбургов»[400] и подпольных отрядов «городской герильи» схожи: все они предоставляют духовное убежище; правда, это убежище может очень быстро стать местом самозаточения, зато внутри него слабые чувствуют себя сильными. Один палец можно сломать, но пять пальцев сжимаются в кулак. Для внутренних отношений в небольшой группе единомышленников сказанное означает: наша честь – это верность друг другу. В одном из своих последних текстов, написанных в заключении, бывшая колумнистка konkret Ульрика Майнхоф, до 1967 года рассчитывавшая только на собственные силы и чуждая групповому конформизму, писала: «Господствующей системе, направленной на “разобщение” людей, нужно противопоставить “боевой коллектив”… Коллектив – это группа, которая думает, чувствует и действует как группа»[401]. Попытка достигнуть этой бесчеловечной цели привела Майнхоф к личному краху, и она покончила с собой в ночь с 8 на 9 мая 1976 года. Температурный перепад между обремененным моральными принципами поколением «Хо-Хо-Хо-Ши-Мин» и морально опустошенным поколением «Хайль-Гитлер», лишившимся после 1945 года своего «идеологического корсета», привел в 1967—68 гг. к повсеместному нарастанию внутреннего напряжения в немецком обществе, и разряд этого напряжения обрушился на государство, которое было лишь косвенно причастно к происходящему, но которое почему-то называли «фашизоидным». Его представители не понимали причин этой атаки, направленной явно не по адресу, и реагировали неадекватно. Но можно не сомневаться: сама реакция далась им нелегко. Вопросы, сомнения в себе, размышления, которые тогда одолевали, например, Курта Георга Кизингера, по тону и содержанию выгодно отличаются от текстов, опубликованных в те же дни Дучке или авторами журнала Kursbuch.

Как следует из приведенных выше данных социологических опросов и из воспоминаний современников, в самих бунтарях боролись силы старого и нового. Энергия разрушения, породившая кризис, бушевала и в семьях, и в общественной сфере. Государству навязали роль суррогатного врага. В 1997 году, во время парламентских дебатов о преступлениях вермахта, депутат от «зеленых» Криста Никельс рассказала о своем недавно умершем отце, который родился в 1908 году. В 1950-х годах этот человек, всю жизнь занимавшийся тяжелым крестьянским трудом, «каждую ночь страшно кричал о каком-то огне и каких-то детях». Потом Никельс заговорила о жесте примирения, продемонстрированном во время встречи «нашего канцлера» Хельмута Коля с Рональдом Рейганом, который в 1985 году посетил солдатское кладбище в Битбурге. Жест получился весьма спорным из-за того, что на этом кладбище были похоронены эсэсовские солдаты. «Тогда мне впервые пришло в голову, что на единственной фотографии моего отца тех времен он одет в черную военную форму с «мертвыми головами». В то время я уже представляла «зеленых» в бундестаге, но не отважилась расспросить об этом отца, мне это было невероятно трудно»[402]. Как видим, потребовалось тридцать лет, прежде чем в немецком бундестаге заговорили вслух о главной проблеме, волновавшей представителей поколения-68, которым в те годы было от 15 до 25 лет. Для них, по словам журналистки Тисси Брунс, протестное движение открыло «возможность уйти от личной, семейной драмы, выключившись из царившей тогда атмосферы сведения счетов». Вот почему ряды движения 1968 года «ширились так быстро»[403].

Не умеющие плавать восстают против воды

Лишь немногие современники событий поняли, что происходит. Остальные были ослеплены революционным огнем, «нежданно-негаданно» запылавшим среди мирного университетского ландшафта: «Хватило искры, чтобы поджечь горючий материал, копившийся уже давно»[404], – писал Петер Вапневски. Еще один либеральный профессор-политолог, Курт Зонтхаймер, был поражен тем, с какой силой «в ясном небе ФРГ разбушевалась» гроза бунта[405]. Эрвин К. Шойх говорил о массовом, почти «религиозном опыте обращения», который не вязался с привычными представлениями о якобы апатичной и конформистски настроенной университетской молодежи[406]. Профессору католической догматики Йозефу Ратцингеру, в прошлом носителю либеральных взглядов, в 1968 году довелось увидеть, как «разгорается марксистская революция» в Тюбингене. Он с ужасом взирал на массовое «атеистическое поклонение фальшивому богу, в жертву которому готовы были принести все человеческое». Подводя итоги жизни, в 1997 году Ратцингер с необычной для него твердостью заключил: «Я видел жестокий, ничем не прикрашенный лик этого атеистического благочестия, психологический террор, неколебимую решимость, с которой во имя идеологической цели любое моральное сомнение объявляют буржуазным пережитком»[407].

Некоторые преподаватели вообще уходили из университета – так, например, поступил граф Кристиан фон Кроков (1927–2002), который в 1969 году уволился со службы и стал писать книги. Его студент Арно Видман, в то время левый радикал, немало способствовавший бегству своего профессора, спустя 34 года написал в некрологе: «Кроков распахивал перед нами двери, которые мы собирались брать штурмом. Он дискутировал с нами дни и ночи напролет. Мы навесили на него ярлык, который наше поколение держало наготове для дружественно настроенных, но не утративших здравого смысла старших современников, – назвали его “дерьмовым либералом”. Тогда этот ярлык означал, что он больше не хочет посредничать между нами и властью. Никто не стал выяснять, почему он ушел»[408].

Вапневски, Зонтхаймер, Шойх, фон Кроков, Ратцингер и многие другие – например, Ральф Дарендорф – были на 15–20 лет старше первокурсников 1968 года. Они выступали за реформы, но не захотели работать в «революционных» университетах, предпочитая более спокойные учреждения.

Это можно счесть малодушной уклончивостью, однако причины их ухода были вполне разумны. С какой стати молодые либеральные преподаватели должны были тратить свое время на всемогущих идиотов и урезонивать откровенных хамов? Таких, например, как председатель ССНС Кнапп, который после дискуссии с Юргеном Хабермасом подвел ее итог следующим образом: «Я вообще не понимаю, зачем после того, что сказал Хабермас, вы его еще терпите?»[409]

В 2006 году Вапневски с огорчением вспоминал о «неуклюжих хэппенингах и гнусных проявлениях насилия», которые на протяжении многих лет держали в напряжении целый ряд немецких университетов: «Те, кто не умеет плавать, восстали против воды.