В 1967—68 гг. в ФРГ наблюдался двойной разрыв между поколениями: во-первых, между детьми и родителями (в том числе и бывшими нацистами); во-вторых, между поколением Коля и поколением-68, которое появилось на свет в период с 1942 по 1952 год и заполнило студенческие скамьи в принципиально иной экономической ситуации. Жизненный опыт этих двух поколений был столь разным, что старшее не могло не видеть в младшем избалованных «мажоров» эпохи общего благоденствия, поистине бесящихся с жиру. Как ни старалось поколение Коля, роль посредника между стариками и молодежью, которая ему подобала бы в нормальных условиях, оно уже играть не могло. Неспособность этих двух сравнительно близких возрастных групп вести диалог друг с другом прежде всего и объясняет катастрофу 1968 года.

Помимо тяжелого опыта военных лет, выпавшего на долю поколения Коля, нужно принимать во внимание еще одну важную историческую деталь. Родители детей, появившихся на свет между 1923 и 1933 годами, сформировались еще в кайзеровской Германии. Тогдашние отцы семейств если и не участвовали в Первой мировой войне лично, в любом случае ее так или иначе пережили. Начало их профессиональной карьеры пришлось на годы Веймарской республики. Даже если эти семьи восхищались национал-социализмом, после его краха они могли сравнительно безболезненно восстановить в своем сознании ценности, которым были привержены до 1933 года.

Эмоционально обездоленные

Родители поколения-68 появились на свет раньше, между 1910 и 1922 годом. Многие из них потеряли в Первой мировой войне отцов или помнили, что после 1918 года те превратились в сломленных, ожесточившихся неудачников. Они кончили школу в годы Веймарской республики и начали делать профессиональную карьеру в Третьем рейхе. Этим родителям в 1945 году в основном было гораздо трудней вернуться к прежним ценностям и нормам, чем родителям поколения Коля.

В конце мая 1968 года Рудольф Вильденман прокомментировал для правительственной комиссии, занимавшейся «студенческими волнениями», данные своего социологического опроса о бунтующих студентах. Как установил Вильденман, на участие респондентов в протестном движении существенно не влияли ни пол, ни место учебы: результаты опроса он объяснял «глубокими расхождениями с поколением отцов». Особенно остро критиковали старшее поколение дети из благополучных семей. Этот феномен Вильденман описал простой формулой: «Много денег – мало домашнего тепла»[421].

Я предлагаю другую интерпретацию, которую уже обозначил выше. Благоденствовавшие родители поколения-68 пережили национал-социализм в молодости; вступая в профессиональную жизнь, они в основном отождествляли себя с этим режимом, который сулил им карьерный рост и иные возможности успеха. Они были обласканы властью, поскольку являлись ее опорой. После 1945 года именно они оказались выбитыми из седла – в гораздо большей мере, чем старшее поколение немцев или те, чей жизненный уклад был более простым и традиционным. Ценностный фундамент, служивший им опорой, оказался непрочным. Родители поколения-68 составили ту социальную и возрастную когорту, которой было очень трудно не на словах, а на деле вернуться к правовым и моральным нормам, вновь утверждавшимся в обществе. Не находя для себя после 1945 года надежной идейной почвы, они впали в нечто вроде ступора и утратили ориентацию. Отсюда тот дефицит домашнего тепла, который испытывали будущие бунтари 1968 года и о котором говорил Вильденман. Можно назвать этих детей эмоционально обездоленным поколением.

В послевоенные годы они оказались в психологической ситуации, похожей на ту, которую в детстве – после поражения 1918 года – пришлось пережить их родителям. Иными словами, в студентах 1968 года наложились друг на друга пагубные последствия двух страшных войн, отразившихся в их семейной истории.

Несмотря на свою агрессивность по отношению к внешнему миру, значительную часть энергии эти молодые люди направляли на выяснение внутригрупповых отношений, на распри между правыми и левыми в собственной среде. Их бешеную активность, их эксперименты в области самоидентификации, группового и детского воспитания можно признать поистине отчаянной попыткой обрести недостающее человеческое тепло. Тот, кто сегодня заглянет в журналы коммун или в необычайно популярную в 1971 году книгу «Детские сады»[422], может лишь пожать плечами и швырнуть эти сочинения в корзину для макулатуры. Но если читать их иначе – не как политические манифесты, а как высказывания авторов о самих себе, – они становятся настоящими историческими источниками. Эти тексты раскрывают психический мир их создателей, занятых поиском ценностей, которых им явно недоставало.

О минимальном исходном консенсусе, достигнутом ими применительно к группе детского сада, авторы книги говорят следующее: «Мы единодушно считали, что все существующие модели воспитания направлены на подавление наших детей, которых хотят сделать несвободными, зависимыми от авторитетов, такими же, какими были мы сами». А вот воспоминания одной из бывших обитательниц «Коммуны 1»: «И вправду трудно описать, что для нас значило время, проведенное в коммуне. Дуновение нежности? Чувство, что ты не один? Что не нужно прятаться? Что нет страха друг перед другом?» В другом месте она же пишет, «что “нормальные” родители – это родители, не способные любить»[423]. Невозможно представить, чтобы так говорили о своих семьях люди из поколения Коля.

В октябре 1968 года правительственные эксперты обсуждали причины студенческих волнений. В основу дискуссии был положен список тезисов, открывавшийся лаконичной констатацией: «Корни нынешних беспорядков нужно искать в немецкой истории, главным образом – в последствиях национал-социализма и катастрофы 1945 года». Один из участников дискуссии, Макс Хоркхаймер, попытался определить различие между студенческими протестами в Германии и в других странах. Вот его реплика: «Если очерчивать специфику немецких волнений, то в глаза бросится характерный ресентимент, чувство неполноценности, “бессознательное”. Все это свойственно и тем, кто реагирует на беспорядки, и многим студентам. Всех восставших очевидным образом объединяет одно обстоятельство: они не видят для себя удовлетворительных целей, никого из них не привлекает возможность пойти по стопам своего отца. […] Поэтому у молодых людей есть основания чувствовать себя глубоко несчастными и, отчаявшись во всем, ставить для себя цели самостоятельно».

В этой дискуссии принимал участие Хельмут Кун. Развивая мысль Хоркхаймера, он заметил, что «ему самому запали в память – возможно, слишком суровые – слова о немцах, сказанные одним американцем: “Они друг друга не любят”. Как считал этот американец, процессы в студенческой среде вообще нельзя описать словосочетанием “нарушение установленных правил”». Студенческие беспорядки в Германии принципиально отличались от ситуации в американских университетах, где, несмотря на все протесты, никогда не намечалась тенденция к «полному краху доверия между преподавателями и студентами»[424].

Впечатления Куна подтверждает отчет немецкого генерального консула в Нью-Йорке, посвященный забастовке студентов Колумбийского университета.