место исключительно за пределами наших границ». Кизингер считал такую позицию «менторской, миссионерской разновидностью характерного для нас в прошлом крайнего национализма, который теперь вывернут наизнанку»[437].

Судя по опросам, студенты искренне одобряли процесс объединения Европы. Однако на «европейский» энтузиазм тогдашних немцев можно распространить ту же оговорку: критически настроенные студенты находили в нем прежде всего возможность уйти от исторической ответственности. Этот же мотив подпитывал их самоидентификацию с освободительными движениями в далеких странах. В череде возрастных когорт студенты 1968 года следовали непосредственно за тем поколением, которое принесло в мир нечеловеческие, адские беззакония, ужас и смерть. Вполне понятно их желание хотя бы мысленно отстраниться от государственного и исторического образования, зовущегося Германией. Превыспренний, напичканный иноязычными заимствованиями, далекий от реальности слог, культивируемый идейными вождями студенческого движения, указывает на то же стремление: в данном случае разрушалось не что иное, как языковые мосты, связывающие с родной страной.

Воодушевление идеалом единой Европы, интернационализм и идентификация с теми собратьями по человечеству, которые пострадали не от немцев, а от «империализма», – все это было следствием негативного национального чувства. Так молодым людям в возрасте от 20 до 30 лет удалось внутренне расстаться с отечеством. Заняв безопасную, как им казалось, позицию в стороне от исторической вины Германии, они постарались разжижить немецкий национал-социализм, растворить его в глобальном, присущем всем странам «фашизме», с которым надо было бороться везде и всюду, и переменили свое отношение к убийству европейских евреев. Юные немецкие европейцы и интернационалисты, как заметил Кизингер, «бежали из собственной истории». Он назвал это бегство «странной иллюзией», свойственной не только бунтующим студентам, но именно у них проявившейся в экстремальной форме[438]. В этом западные немцы были похожи на своих восточных соотечественников, которым государство указало путь избавления от чувства исторического краха и общей вины: вперед – в социалистический лагерь, и вверх – к международной солидарности.

Многое говорит, что это бегство от немецкого прошлого и регрессия к защитным идеологиям и историческим моделям были практически неизбежны. Не только (новые) левые пошли по этому ложному пути. Большинство немцев пытались так или иначе отделить себя от Гитлера и его режима, вытеснить их из сознания как нечто чуждое. Но поскольку в свое время многие – особенно молодые – немецкие граждане одобряли национал-социализм, тем самым объективно поддерживая преступную политику, прямая конфронтация с 50–65-летними сторонниками расовой войны в 1968 году была еще невозможна. Потому-то в 1967—68-м возникли – и почти десять лет не исчезали – новые формы вытеснения. Они появились в тот момент, когда прекратилось дружное замалчивание прошлого.

После 2 июня 1967 года многие студенты на месяцы, а то и на годы утратили душевное равновесие. Вместо того чтобы осознать собственную внутреннюю раздвоенность и проблемы морального возрождения Германии, они выбрали спасительный, как им казалось, путь последовательного отрицания. Они искали спасения в простоте – в уходе от реальности, насильственном дистанцировании, в непротиворечивой идеологической или изначально «альтернативной» самоориентации, тогда называвшейся «политической идентичностью». Многие сорвались в пропасть и разбились. Среди них были террористы из «Фракции Красной Армии» (РАФ) и других кружков, прибегавших к насилию. Тут в первую очередь следует вспомнить несчастных, которые утратили почву под ногами, впали в психическое расстройство, покончили с собой. Любой тогдашний активист знает о подобных судьбах бывших соратников.

Хельмут Коль считает, что это поколение нельзя оценивать «полностью негативно». В свое время в Майнце он живо возражал бунтарям и не смущался, когда его освистывали или втягивали «в долгую публичную дискуссию» о его способностях. Коль отдает должное роли этого поколения в продвижении «ряда запоздавших перемен», которые «в противном случае могли произойти лишь через много лет». Он сам был студентом, совмещавшим учебу с работой, и хорошо знал, насколько «назревшей» была в то время реформа высшей школы. Дарендорф, при всем своем критическом отношении к студентам, также признает некоторые положительные следствия их восстания: ускорение модернизационных процессов, рост участия граждан в политической жизни и преодоление провинциализма, свойственного западногерманскому обществу[439].

Безусловно, с замедлением реформ, которым были отмечены последние годы правления Аденауэра[440], больше нельзя было мириться. Однако этот застой нельзя списывать, во всяком случае целиком, на характер и возраст первого послевоенного канцлера. После того как немцы, охваченные безумием, лихорадочно завоевывали другие государства, убивали, отчаянно перенапрягали силы, полностью разладили, наконец, экономику собственной страны и обрушили на нее спровоцированное ими самими насилие, те из них, кто уцелел и на Западе, и на Востоке, нуждались в безопасности. Предвыборный лозунг Аденауэра гласил: «Никаких экспериментов», обещая спокойствие, столь необходимое для народа Западной Германии. Власти ГДР обеспечивали спокойствие другими методами. Разделенная на две неравные части, морально выжженная страна, контролируемая оккупационными властями, на благо остальному миру замкнулась в себе.

Дух насилия, торжествовавший во время беспримерно кровавой войны, и после ее завершения продолжал воздействовать на оба немецких общества. В них накапливался немалый заряд агрессии. Отчасти он разряжался в инцидентах на границе между двумя системами, отчасти оказывал угнетающее воздействие на внутренний общественный климат. В ГДР с помощью государственной пропаганды и репрессивных мер, принятых властями, удавалось довольно эффективно направлять эти разрушительные силы вовне; в индивидуалистическом обществе ФРГ они, едва сдерживаемые, тяжело влияли на семьи, на отдельных людей, порождая повсеместно разлитую агрессивность. Таким образом, 1968 год вобрал в себя многократно отложенные, смещенные до неузнаваемости конфликты: его можно считать годом всеобщего потрясения, вынесшего эти конфликты на поверхность. Если согласиться с моим тезисом, то следует признать, что движение радикально настроенных студентов было лишь экстремальной, наиболее заметной составляющей переломного процесса, который в конечном счете привел к обновлению общества. Тот факт, что в студентах – из-за их возраста и социального положения, – в такой откровенной и неконтролируемой форме проявились симптомы общего кризиса, все же не свидетельствует о выдающихся реформаторских заслугах этого поколения. Источником поворота к политике реформ было не студенческое движение, а сформированное в 1969 году правительство Брандта-Шееля. Опираясь на предварительную работу, проделанную Большой коалицией 1966 года, это правительство переучредило Федеративную Республику заново, во второй раз. Третье изменение конституционного строя произошло в 1989 году, когда прекратила свое существование ГДР. Воссоединение также проходило бурно. Оно потребовало немалых сил и терпения. Лишь по прошествии переходного периода, оказавшегося неожиданно длительным, страна успешно ликвидировала и это последствие войны. Лишь сегодня, спустя шестьдесят лет с лишним, можно сказать, что тяжелый, долговременный ущерб, причиненный Германии нацистской истребительной войной, в целом удалось преодолеть.

Активисты 1968 года не были реформаторами. Они были одной из составляющих проблемы, которая возникла не по их вине и