Там в мае 1968 года с целью «примирения спорящих сторон» были созданы «различные специальные комитеты». Все ведущие газеты опубликовали «подробные аналитические материалы», служившие «выявлению глубинных причин забастовки». В отличие от Берлина, отношение жителей Нью-Йорка к студентам «было в эмоциональном плане крайне благожелательным». В университетских кампусах дискуссионные группы и профессора делали все для «обмена мнениями и предложениями по реформам»: «Толпы “посредников” – сотрудники факультетов, члены либеральных студенческих организаций, посланцы университетской администрации и мэра, – перебегали из одного осажденного здания в другое»[425].

В Германии картина была совсем иной: здесь студенты, проникнутые радикальными идеями, все время планировали нагнетать ситуацию с помощью нарастающего насилия. Бургомистр Берлина Клаус Шютц, выступавший от лица городских властей, подливал масла в огонь: «Вы только посмотрите в глаза этим типам!» Шпрингеровские газеты заходились от брани – неудивительно, что берлинские обыватели, уже дышавшие духом погрома, напали средь бела дня на безобидного служащего, которого они приняли за Руди Дучке. Во время летнего семестра 1968 года берлинский профессор государственного права Роман Херцог подумывал о том, чтобы завести дисциплинарное дело против бывшего председателя Христианско-демократического объединения студентов Юргена Бернда Рунге, над которым леворадикальные студенты дружно насмехались как над оппортунистом. Однако решил воздержаться, чтобы не помогать Рунге «заработать в университете политический капитал». Херцог сделал ставку на то, что Рунге «доставит нам много огорчений» во время зимнего семестра, и вот тогда-то «будет проще его прихлопнуть»[426]. Петер Бениш, который в те годы был главным редактором газеты Bild, в дискуссии 2001 года о мятежном прошлом министра иностранных дел Германии Йошки Фишера справедливо заметил: «Сегодня важны лишь дипломатические результаты деятельности (Фишера), а не картины прошлого, исполненного обоюдной жестокости и ненависти. И я знаю, о чем говорю: мы с газетой Bild в то время стояли по другую сторону баррикад»[427].

Между этими двумя фронтами безуспешно метались немногочисленные, не имевшие достаточной общественной поддержки посредники, которые все же существовали в Германии. Со временем они признали свое поражение. Даже берлинский философ Вильгельм Вайшедель, которого министерство внутренних дел подозревало в закулисном руководстве «левыми силами», в конце концов отступился.

В 1972 году он сообщил своему другу, что полностью выключился из путаных университетских дел, «с тех пор как восстание студентов, на которое поначалу возлагал большие надежды, выродилось в обычную классовую борьбу». «Иногда мне даже приходят на ум последние годы перед 1933-м», – признавался Вайшедель. В 1975 году он писал: «Я должен упрекнуть себя в том, что способствовал развитию событий, которые привели к сегодняшнему положению дел». Он имел в виду тот факт, что в это время речь шла уже исключительно о «завоевании и упрочении власти» отдельными, в том числе «левыми» группами[428].

Замечания Хоркхаймера и Куна наводят на мысль, что бунт 1968 года черпал свою неукротимую энергию из слабости обеих сторон. На одной были люди с нацистским прошлым, такие как канцлер Кизингер, заместитель министра внутренних дел Эрнст или шеф берлинской полиции Дуензинг: они могли действовать жестко или гуманно, но в любом случае были вынуждены сталкиваться с отсутствием доверия к ним лично. На другой – активно протестовали и вели агитацию «непослушные дети» (Кизингер). С присущей их возрасту беспощадностью они использовали внутреннюю неуверенность родительского поколения, но и сами страдали от отсутствия базовых ориентиров. Отсюда их доктринерский тон и все более заметная самонадеянность. Бунт поколения-68 принял столь ужасные формы потому, что прежняя Федеративная республика была лишена морального стержня, в котором нуждается свободное общество. Силы, связующие поколения в единое целое, оказались слишком слабыми, и бунтующие обновители превратились – к счастью, лишь на некоторое время – в зеркальное отражение тоталитарного прошлого.

В 1957 году Хельмут Шельски назвал поколение Коля «скептическим поколением». В его описании оно представало далекой от мечтательности и легковерия возрастной группой, которая после духовного отрезвления, случайного выживания в страшной войне и множества физических и психологических травм оказалась исключительно жизнеспособной: «В личном и социальном поведении это поколение демонстрирует гораздо большую адаптивность, реалистичность, хваткость и нацеленность на успех, чем любая юная поросль прежних времен. Они принимают жизнь такой, какая она есть, во всей ее банальности, и гордятся этим». После краха национал-социализма тогдашние молодые немцы, задышав полной грудью, поспешили наверстать упущенные годы.

Как любому поколению, лишенному юности, им пришлось повзрослеть до срока. Они трудились не щадя сил, в ускоренном режиме сдавали экзамены и приступали к профессиональной деятельности. В их поведении отражался образ мыслей, который был «чужд спекулятивной отвлеченности, но в то же время чужд и агрессии»[429].

Шельски родился в 1912 году, в молодости принадлежал к национал-социалистической интеллигенции. Свое поколение этот ученый отграничивал от поколения Коля, – вне всякого сомненья, он исходил при этом из размышлений о собственном жизненном пути. В отличие от большинства социологов, исследующих молодежь, Шельски предложил считать моментом, когда новое, в высшей степени идеологизированное «политическое поколение» порвало с освободительно-романтическими идеалами немецкого молодежного движения, не 1933 год, а середину 1920-х. Оглядываясь на свою биографию, он писал, что во второй половине двадцатых организованную городскую молодежь называли «авангардом наступления». В то время она жаждала «радикального вмешательства в мир взрослых» и ратовала за «интеллектуальное упорядочение общества, качественно трансформированного на основе определенного политического принципа». Опираясь на «священную преданность некой идее или идеологии» и предписав себе неклонное следование избранному принципу, эти молодые люди освоили «уверенную манеру поведения в современном обществе»[430].

В одном пункте Шельски ошибся. Он утверждал, что после войны с подобной типичной формой поведения молодежи будет «покончено навсегда»: «Я имею в виду прежде всего всеобщий оптимизм в отношении планирования и порядка, потребность верить в “идеи” или идеологии и надежду на то, что революционные преобразования могут благотворно повлиять на состояние общества и его гармонизировать». Поколение-68 полностью опровергло эту гипотезу. Подчиняясь странной, гипнотической тяге к повторению, оно продолжило традицию, начатую «политическим поколением», т. е. возрастной группой, к которой принадлежали их родители, в том числе сам Шельски, и для которой, по словам последнего, были характерны «противоречие между желанием вести за собой других и массовой покорностью», страстное влечение к «программам и догмам»[431].

Разумеется, преемственная связь с эпохой национал-социализма была заметна и среди государственных чиновников, однако более трудную и – в том, что касалось навязчивой тяги к повторению, – более важную часть проблемы составляла узкая сфера семейной жизни. Беттина Шефер, родившаяся в 1952 году, описала типичную домашнюю конфронтацию, которая в ее возрастной группе еще приводила к молчаливому отчуждению от родителей. Между отцами и сыновьями такая конфронтация