– Полиция отказалась назвать имена или персональные номера сотрудников, проявивших особенную жестокость.

– Печально известный комиссар уголовной полиции Штолль сказал подчиненным: «Ну, чего вы ждете? Зачем резиновые дубинки, если вы ими не пользуетесь?»

– Полицейский Манер применил оружие (имеются свидетели).

В конце говорилось: «В нашем распоряжении находится несколько протоколов, которые указывают на неслыханное, жестокое и безумное поведение полиции, спровоцировавшей инцидент. К моменту написания этого заключения (22 часа) ситуация в целом спокойная. Лишь группы потрясенных горожан и студентов на улицах и площадях Гейдельберга обсуждают дикие действия полиции».

Реагируя на участившиеся попытки свержения демократического строя, государство вводило запреты на профессию. Нацистская газета немедленно опубликовала сообщение: «Учитель д-р Иоахим Хаупт уволен с государственной службы». Хаупт сделал в городе Плен (Шлезвиг-Гольштейн) публичный «научный» доклад о духовных основах национал-социализма, чем прямо нарушил конституцию Веймарской республики и закон о правовом положении госслужащих. Тем не менее кампания солидарности была проведена образцово: «Все учащиеся школ провожали доктора Хаупта на вокзал, наглядно демонстрируя, на чьей стороне юное поколение». Одновременно с возмущенными воплями в адрес государственной власти загремел призыв: «Готовься атаковать!»[388] И те, кто подвергался преследованиям, и те, кто перешел в атаку, могли обратиться в «Отечественный фонд помощи заключенным» (Берлин, Фридрихштрассе 100, почтовый индекс 147730), который поддерживал товарищей, отбывающих срок[389]. В сущности, бунтующие студенты считали свои насильственные акции необходимой самообороной, легитимным нарушением правил. Как именно и по каким отработанным сценариям стали развиваться события непосредственно после – на этот раз успешного – захвата власти, можно понять из следующего сообщения в «Немецкой всеобщей газете» (Deutsche Allgemeine Zeitung).

17 февраля 1933 года, около 18.30, студенты-нацисты сорвали экзамен в Государственной школе искусств в берлинском районе Шенефельд. Свои действия они объяснили тем, что прусское учебное заведение, готовящее учителей рисования, в предшествующие годы «пропиталось духом марксизма и коммунизма». В результате спора, возникшего между профессорами и одним из ассистентов, национал-социалистом, студенты-штурмовики, «испытывая стихийное возмущение», захватили здание и «заставили прервать» экзамен. Профессора, известные своим инакомыслием, были «удалены из экзаменационных аудиторий», двери «забиты металлическими скобами и коваными гвоздями», а студенты, симпатизирующие профессорам, «насильно оттеснены». В ходе захвата участники подняли над зданием «четырехметровый флаг со свастикой» и в ультимативной форме потребовали «полной смены кафедрального начальства»[390].

Молодые нацисты достаточно быстро создали «вооруженные студенческие боевые группы». Один из лидеров такой группы, автор с инициалом Х., сетовал на приспособленческое поведение многих студентов: «революционеров теснят сторонники эволюции»; в то же время истинные революционеры подвергаются «постоянным репрессиям» со стороны государственной власти. Эти борцы, вещал в конце февраля 1932 года автор, будут крепнуть до тех пор, пока не окажутся в состоянии «смести с лица земли представителей системы и саму систему». Воззвание завершалось громогласной концовкой: «Реакционером следует назвать того, кто стремится искусственно сдержать силы, формирующие облик будущего […].Реакционером следует назвать и того, кто приносит жертвы молоху капитализма и слепо навязывает немецкому народу в качестве единственного спасительного средства западноевропейскую либеральную демократию»[391].

Таковы были идеи, типы поведения и практики, с помощью которых отцы многих участников движения-68 осуществили свой политический прорыв[392]. Если вспомнить о том, в какую катастрофу они затем ввергли мир, стоит поблагодарить небеса за то, что Боннская республика оказалась устойчивей Веймарской и что их дети, столкнувшись с ее прочными институтами, потерпели неудачу.

Когда поражение лучше победы

Буйство и одержимость немцев

Сопоставлять роли поколения-33 и поколения-68 в национальной истории начали еще во времена расцвета нашего студенческого движения. Но мы не внимали предостережениям. Рихард Левенталь не раз обращал внимание на то, что перед крахом Веймарской республики его националистически настроенные ровесники и однокашники «при всем их бескорыстии были одушевлены таким же противоречивыми чувствами, как и нынешние “революционные” студенты, которыми владеют отчаяние и в то же время идеалистическая надежда». В конце 1967 года Левенталь «очень часто» вспоминал о своем опыте 1928—32 гг., когда «политически активное студенчество» перешло на сторону «национал-социалистов даже раньше, чем вся остальная Германия»[393].

Эрнст Френкель в последние годы Веймарской республики нередко выступал в качестве оратора, представлявшего СДПГ, и столкнулся с ситуациями, когда оперативные группы НСДАП – а иногда и КПГ – пытались «завладеть» его аудиторией. Исходя из этого опыта, он считал, что методы поворота лекций и дискуссий в другое русло, как и их систематические срывы, «в точности соответствуют тем, которые до 1933 года использовали штурмовики». Когда франкфуртские студенты сорвали лекцию Карло Шмида, ректор университета Вальтер Рюегг также заговорил об «отработке фашистских силовых методов». Социалистический союз немецких студентов счел себя оскорбленным, потребовал «незамедлительных» публичных извинений и пригрозил заявлением в прокуратуру. Френкель тут же сказал своему коллеге Рюеггу, что готов подтвердить обвинение деятелей ССНС в фашизме и выступить на суде в качестве «компетентного свидетеля»[394]. По мнению госсекретаря США Генри Киссинджера, имевшего аналогичный опыт (ему в 1938 году пришлось эмигрировать из города Фюрт), студенты-бунтари 1968 года оказались «большими нацистами, чем Национал-демократическая партия Германии»[395].

Осенью 1968 года депутат бундестага от социал-демократов Ульрих Ломар констатировал пугающую близость новых левых к «фашистскому корпоративному мышлению и принципу однопартийности». С обоснованным сарказмом Ломар заметил: «Им не хватает лишь вождизма или “демократического централизма”»[396]. Прошло совсем немного времени, и эти идеи действительно восторжествовали.

О параллелях с национал-социализмом в том же 1968 году говорил фрайбургский политолог Вильгельм Хеннис. Его проницательное выступление на радио, посвященное «молодежным волнениям», стоит вспомнить подробно: «Я вообще-то не знаю ни одного человека, который испытывал бы страх перед нацистами только из-за собственного мировоззрения, ни одного человека, которого так уж сильно тяготили реакционные, авторитарные или антидемократические тенденции нацистской теории. Дело шло о другом: о разлитом в воздухе ощущении тирании, принуждения, несвободы, всеобщей мобилизации, тоталитарности, переживаемом в поистине лично-экзистенциальном смысле, о возникновении атмосферы неизбежного соучастия, чувстве, что все время происходит что-то, что предстоят какие-то акции – вот что заставляло людей бояться. «Стальной шлем»[397] был реакционным, а о СС этого, пожалуй, не скажешь. Господин фон Папен[398] был за авторитарное государство, а Гитлер, скорее, за всеобщую мобилизацию (levée en masse), называвшуюся «движением». Видеть в национал-социализме только авторитарное, только государственническое и не замечать стихию массового движения – значит не уметь его распознать. […] Немецкого ночного колпака еще никогда никто не боялся – боялись «тевтонской ярости» (Furor teutonicus), немецкого буйства и одержимости, нашего радикализма и неспособности к компромиссу»[399]. Все мы, включая меня самого,