выглядел так: «Создание кафедр расовой теории, право студентов высказывать свое мнение об университетских назначениях, изменение системы преподавания и проведения экзаменов, дифференцированная плата за обучение в зависимости от дохода родителей и процентной нормы. Мы требуем развития студенческого самоуправления и большего влияния на организацию помощи студентам»[364].

Заметим, что процентная норма была в данном случае направлена не против слабых абитуриентов, а против засилья евреев. В соответствии с национал-социалистической идеей равных возможностей квоты для христиан и иудеев предоставлялись в зависимости от их доли в населении страны. Для последних она составляла 0,5 %. В бюро по зачислению студентов были предусмотрены, как сказали бы сегодня, ответственные за равноправие: их обязанности предусматривали соблюдение «справедливой» квоты для евреев. Такой закон был действительно принят в апреле 1933 года и действовал несколько месяцев – вплоть до окончательного исключения еврейских студентов из высших учебных заведений. Образцом для него послужил антисемитский Numerus clausus, принятый правительством Венгрии в 1920 году под давлением венгерских студентов-христиан[365].

Так же, как их потомки 1968 года, студенты-нацисты хотели уничтожить сословные различия между выпускниками университетов и теми, кто кончал высшие профессиональные училища и педагогические институты. Последние, как правило, были выходцами «из кругов рабочих и мелкой буржуазии». В отличие от университетских снобов, учившихся «исключительно благодаря кошельку отца», они считались «более ценными» кадрами. Поскольку выпускников высших профессиональных училищ отличало глубокое понимание «нужд народа», впредь они не должны были считаться специалистами более низкой квалификации и подвергаться дискриминации. Поэтому 7 февраля 1934 года, впервые в истории немецкого образования, учащиеся профессиональных училищ и вузов, включая будущих школьных учителей, стали полноправными членами Немецкого студенческого союза, который тогда назывался «Имперское объединение учащихся» (Reichsschaft der Studierenden)295. (Призываю мужчин/ женщин обратить внимание на проникнутое феминистским духом понятие «учащиеся».)

Студентов-нацистов можно считать первыми, кто покончил с академическим снобизмом. Они требовали соединения теории с практикой, отказа от феодально-буржуазного ученого этикета и от самозаточения в башне из слоновой кости, которую представляет собой «чистая наука». Они отрицали «абстрактное знание», считая, например, что необходимо учредить в университетах военные кафедры, поскольку иначе пропадет «вера в нравственную необходимость борьбы» и люди могут стать «индивидуалистами»[366]. В марте 1933 года Георг Плетнер, руководивший в организации «Немецкое студенчество» (Deutsche Studentenschaft) реформой высшей школы, организовал дискуссию, участники которой отстаивали новый подход к соотношению теории и практики. Они возмущались «атмосферой “беспристрастности” в аудиториях» и требовали «радикального реформирования» университетов.

Против капиталистической монополии на образование

На смену прежней, «пассивно-созерцательной», «не имеющей отношения к реальности» и «ни к чему не обязывающей» научности должна прийти «активно-политическая» установка: «Частному человеку, будь то ученый или студент, в политическом учебном заведении больше нет места»[367].

Студенты-нацисты из кинематографических вузов требуют «взорвать киностудию», «идти в народ» и создавать новое реалистическое искусство: «История капиталистического карьериста, баловня судьбы, везунчика, сердцееда – реакционная тема. Прославление счастливчика, удачливого «парнишки» (sonny boy) в лучшем случае используется для того, чтобы с помощью романтической иллюзии затушевать необходимость борьбы за существование. […] Покончим со старомодным студийным кинематографом! Оператору нужно вырваться на волю – прочь из города, в деревню, к рабочим, к народу!» Предлагается «незаметно снимать реальных людей за их работой»: они предоставляют «все возможности для создания драматического образа»[368].

Отстаивая свои права, студенты-нацисты рекомендовали читать тексты, о которых профессура отзывалась «отрицательно или с сомнением». Они отказывались «брести от одного предписанного экзамена к другому», поскольку этот постоянный экзаменационный гнет превращает молодежь в «полезных рабочих лошадок» и мешает воспитывать студентов, готовых участвовать в «общем обновлении Германии»[369]. Они отказывались становиться узкими специалистами, желая работать для народа и открывать путь наверх выходцам из тех слоев общества, которым образование было недоступно. Они считали себя молодой гвардией, перед которой стоит «историческая задача», и видели свою цель в том, чтобы вырвать технику из «капиталистического плена»[370].

Молодые нацисты любили саркастический тон – как же иначе? Например, весной 1929 года студент из Ростока шутливо заметил, что, мол, хорошо бы вовремя выяснить, когда евреи будут отплывать из гамбургского порта на Мадагаскар: «Оркестр гамбургских штурмовиков с удовольствием сыграет им что-нибудь на прощание»[371]. Ширах «от души» веселился, обличая «уловки» ректоров, пытавшихся ограничить влияние нового «освободительного движения». Он высмеивал этих «ученых представителей реакции». И с антиавторитарным воодушевлением заключал: «Немецкая революция на марше. “Их превосходительства” ректоры тут ничего не изменят»[372].

В 1930 году ректор университета в Йене приложил все усилия, чтобы помешать назначению на преподавательскую должность фрайбургского теоретика расизма Ханса Гюнтера (позже известного как «Гюнтер-расист»), хотя этого хотели политизированные студенты. Ответ последних звучал так: «Триумф косности: карлик-ректор против великана-ученого»[373].

Начиная с 1929 года на выборах в Генеральный студенческий комитет нацисты одерживали убедительные победы. В целом можно сказать, что в эти годы они находились в авангарде студенческого движения. Юные правые интеллектуалы выражали недовольство тем, что их запрос на общие знания не удовлетворен из-за «крайне узкой учебной специализации». Они считали, что пришла пора бороться за «новую всеобщность» («neue universitas»), которую заключает в себе «политическое знание»: «Сегодня повсюду можно видеть беззубых специалистов, лишенных политического кругозора. Несмотря на все абстрактные знания, которые они накопили, это одиночки, утратившие связь со своим народом и потому ни на что не годные»[374].

Осенью 1932 года австрийское отделение Национал-социалистического союза немецких студентов забило тревогу: «Внимание! Повышение платы за обучение!» В обращении говорилось: «Учеба должна быть доступна для всех немцев.

С утверждениями вроде “учиться может только тот, у кого есть деньги” мы никогда не согласимся»[375]. На деле требование социальной открытости вузов реализовать во времена нацизма не удалось. Абсолютное количество студентов заметно уменьшилось[376]. Однако в рассматриваемом контексте это не играет роли. У нас речь идет об идеологических стимулах утопического свойства, которые способствовали распространению национал-социализма среди немецкого студенчества в последние четыре года перед приходом Гитлера к власти. Такими стимулами стали обещания большей социальной справедливости и мобильности для всех арийцев. В докладной записке о реформе высшей школы 1937/1938 руководство студентов рейха отмечало в качестве недостатка то обстоятельство, что учащиеся по-прежнему набираются из кругов буржуазии. Несмотря на прямо противоположные цели национал-социалистического государства, «образовательная монополия» все еще не разрушена. Чтобы проложить путь к этой цели и открыть вузы для разных слоев общества, говорилось в записке, нужно использовать эффективное средство: «Максимально широкая база для отбора молодых людей, которая абсолютно необходима, может быть обеспечена только при отмене платы за обучение»[377].

В