взгляда. Она просто шла, и тени в углу комнаты, казалось, сгущались вокруг нее.

— Подожди! — крикнул я ей вслед. — Что ты…?

Но Марена открыла дверь, шагнула в проем, сливаясь с сумраком коридора… и исчезла. Не ушла. Не скрылась за поворотом. Просто… растворилась в полумраке, как дым. Плащ ее на миг шевельнулся неестественно, как крыло огромной ночной птицы, и — ничего.

Я сидел на кровати, глотая воздух полной грудью, чувствуя прилив незнакомой силы в своих новых, все еще хрупких мышцах. На полу стоял таз с черной, шипящей жижей. На моей руке — затянувшийся за считанные минуты порез. И в воздухе еще витал терпкий запах трав.

Сила была реальна. Облегчение — огромно. Но на смену страху перед слабостью пришел другой, холодный, как каменный нож Марены: Доверие. Чей она на самом деле союзник? И что скрывается под этим капюшоном? Вдруг она одна из моих врагов, что втерлась в доверие? Змеиный кинжал под подушкой вдруг показался знакомой, понятной угрозой по сравнению с этой исчезнувшей в тенях женщиной. Игра усложнялась. Новый игрок вышел на поле. И правила его были мне неведомы.

Глава 4

Сила. Она пульсировала во мне током. Не та адреналиновая вспышка в схватке с убийцей, а что-то глубинное, устойчивое. Я стоял у узкого окна своей горницы, расправив плечи — без привычной дрожи в коленях! — и вдыхал холодный утренний воздух, пробивавшийся сквозь щели в бычьем пузыре. После ритуала Марены прошло два дня, и каждый из них был чудом. Я начал ходить. Сначала по горнице, потом — осторожно — по сеням. Ел бульон Дуняши без отвращения. Даже попытался сделать пару приседаний — слабых, корявых, но моих. Тело слушалось. Пусть не идеально, — но оно работало! На смену постоянной гнетущей слабости пришла ясность. И вместе с ней — острая, как заточка, необходимость понять, в каком болоте я оказался.

Терем мой, княжеский, оказался не таким уж и большим. Каменный низ, деревянный верх. Полно темных уголков, скрипучих лестниц и шепота. Особенно по утрам, когда служки начинали свою невидимую возню. Сегодня я проснулся рано, и стоя у двери в сени, случайно услышал разговор через приоткрытую щелочку.

— … а Петрович, смотритель, слышала? У князя Ярополка гостил намедни… Вернулся — нос кверху. Шепчет, будто наш-то… — Голос понизился до почти неслышного шепота, но мои новые, вычищенные от яда уши уловили: — … едва на ногах держится. Мол, долго не протянет, удел скоро перейдет к старшему брату по праву…

Я замер, прижав ладонь к прохладной древесине двери. Значит, какой-то Петрович шпионит за мной.

— Ох, Маврушка, страшно как! — Это был голос Дуняши, сдавленный, испуганный. — Опять покушение будет? Как в ту ночь? А вдруг… вдруг не отобьемся? Княжич-то еле ходит еще!

— Не болтай глупостей, девка, — послышался резкий шепот Мавры. — Ходит — и ладно. Главное, чтоб бояре тут не начудили. Сиволап, говорят, опять к Ярополку письма шлет. А Твердислав вчерась с каким-то купцом южным шептался долго… Подозрительно долго. Уши везде, Дуня. Везде. И глаза тоже. Не всем княжич дорог.

Сиволап. Твердислав. Имена записались в память, как вирусы в список угроз. Бояре. Локальные царьки. И явно не на моей стороне.

— А что же делать-то? — чуть не плакала Дуняша. — Он же такой… слабый еще. И добрый. Вчера мне пряник с царского стола отдал, сам не стал кушать… Как ему защититься?

Добрый. От этого слова у меня что-то кольнуло в груди. Артём Соколов не был добрым. Циничным — да. Саркастичным — еще как. Но доброта? Это слабость в таком мире. Слабость, за которую убивают.

Я оттолкнулся от двери и шагнул в сени. Не шатаясь. Уверенно. Обе служанки стояли у большой печи, Дуняша с опахалом в руках, Мавра — с глиняным горшком. Они резко обернулись на мой шаг. Дуняша ахнула, уронив опахало. Мавра лишь чуть прищурилась.

— Княжич! Вы… вы уже на ногах? — Дуняша бросилась ко мне, глаза сияли смесью восторга и тревоги. — Не надорвитесь, свет! Отдохните лучше!

Я удержал ее легким жестом, остановив в шаге. Смотрел на них поочередно. На круглое, открытое лицо Дуняши, полное искренней заботы. И на замкнутое, словно вырезанное из старого дуба лицо Мавры, в глазах которой читались осторожность и… ожидание.

— Спасибо за пряник, Дуняша, — сказал я ровно. — Но княжичу нужно не сладкое. Ему нужна правда. — Я перевел взгляд на Мавру. — Ты упомянула бояр Сиволапа и Твердислава. И купца южного. Что еще шепчут во дворе? Кто здесь друг? Кто… змея?

Дуняша сглотнула, покраснев. Мавра поставила горшок на полку с невозмутимым видом.

— Шепчут разное, свет, — ответила она первая, голос ровный, но тихий. — Что вы слабы. Что удел ваш — лакомый кусок. Что князь Ярополк не успокоится. Что… — она сделала едва заметную паузу, — … что некоторые здесь рады были бы сменить хозяина на более крепкого. За милость или за серебро.

— Кто именно? — настаивал я. — Имена, Мавра.

Дуняша заерзала.

— Ох, свет, да разве ж мы знаем… Люди болтают… Петрович, смотритель, он… он будто недобро о вас отзывается. И ключник Гаврила… будто ворчит, что прежний порядок лучше…

— Петрович и Гаврила, — повторил я. «Дворецкий и ключник. Важные фигуры в хозяйстве. Уши и руки врага?»

— А бояре? Сиволап? Твердислав? Они открыто против меня?

— Открыто? — Мавра усмехнулась коротко и сухо. — Бояре мечи наголо не носят по терему, княжич. Они шепчутся. Кивают. Улыбаются в лицо, а за спиной… Сиволап — лис. Хитер, слова сладки, а нож за пазухой. Твердислав — как медведь косолапый, груб, но за спиной Сиволапа прячется. Оба к старшему князю тянутся. Им выгодно, чтоб Черный Лес в сильные руки перешел. В их карман.

— А где мои люди? — спросил я, глядя ей прямо в глаза. — Есть ли те, кто верен мне? Не уделу, не титулу… а мне? Яромиру?

Молчание. Дуняша посмотрела на Мавру. Та держала мой взгляд, ее лицо оставалось непроницаемым.

— Верность — штука дорогая, свет, — наконец произнесла она. — Ее заслужить надо. Делом. Силой. Мудростью. Пока вы… лежали… немногие верили, что вы подниметесь. Теперь… — ее взгляд скользнул по моей прямой спине, — … теперь, может, видят искру. Но искра — не пламя. Его нужно раздуть.

— А