Полноватый, с лицом, напоминающим хорошо выпеченный калач — румяным, гладким, но с маленькими, глубоко посаженными глазками, в которых светилась фальшивая доброта. Он был облачен в богатые, теплые ризы, от него сладко пахло ладаном и чем-то приторным.

— Владыка, — процедил Гордей, едва заметно склонив голову. Но в его голосе не было тепла. Была привычная, усталая покорность перед силой церкви.

— Княжич Яромир! Божие благословение на труды ваши! — Варлам широко улыбнулся, осеняя меня крестным знамением. Его взгляд скользнул по мне, по Гордею, по моей примитивной схеме на доске — с легким, едва уловимым презрением. — Осматриваете твердыни наши? Печальное зрелище, печальное. Запустение. Грех великий — в такое время святыни небречь!

— Святыни? — переспросил я, чувствуя, как знакомый холодок расчетливости сменяется раздражением.

— Как же, княжич! — Варлам воздел руки к небу. — Храм Пресвятой Богородицы! Кровля течет, росписи осыпаются! Иконостас требует поновления золотом! Сердце кровью обливается, глядя на такое! Народ ропщет, мол, князь о душах не печется! — Он сделал паузу, его глазки сверкнули. — Вот и пришел к вам, свет, с смиренной просьбой. Выделите средства. Хоть малую толику из скудной казны удела. На богоугодное дело! Чтобы гнев Господень не обрушился на нас за нерадение! Святость — она превыше стен земных, княжич! Она защитит лучше любых кольчуг!

Он говорил плавно, убедительно, с придыханием. Как опытный продажник, впаривающий ненужный софт. Гнев Господень. Ропот народа. Все козыри в ходу. Рядом Гордей мрачно молчал, сжав кулаки. Он знал цену этим «святыням» и знал, что денег нет даже на новые топорища для ратников.

Я посмотрел на Варлама. На его лоснящееся от сытости лицо. На дорогие ризы. На обветшалую стену за его спиной. И вспомнил отчеты. Деньги, которые Сиволап «тратил» на «подарки церкви». На чей карман они оседали? Настоящим ли нуждам храма или на архимандритовы палаты?

Холодная ярость, знакомая по схваткам с Сиволапом, закипела внутри. Но сейчас она смешалась с отвращением. Этот человек в рясе был таким же хищником, как и бояре. Только маскировался лучше.

— Святость, владыка, — заговорил я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало отчетливо, — это, конечно, хорошо. Но она не остановит стрелу кочевника. Не сдержит таран вражеский. Не накормит дружину в осаде. — Я сделал шаг вперед, глядя прямо в его маленькие, внезапно остекленевшие глазки. — Мои люди, воевода Гордей и его ратники — вот настоящие стены Черного Леса. И они рушатся. Прямо сейчас. На моих глазах. На ваших глазах. Поэтому, владыка, — я подчеркнуто медленно провел рукой по трухлявому бревну, — сначала — стены. Потом — алтари. Когда крепость будет стоять нерушимо, тогда и поговорим о золоте на иконостас. А пока… святость пусть подождет. Она, как вы говорите, терпелива. А вражеская стрела — нет.

Тишина повисла тяжелым, ледяным саваном. Ветер внезапно стих, словно затаив дыхание. Лицо Варлама потеряло румянец, став мертвенно-бледным. Его маленькие глазки сузились до булавочных уколов, полных такой лютой, неприкрытой ненависти, что даже Гордей невольно отступил на шаг. Фальшивая улыбка исчезла без следа. Он больше не был добреньким архимандритом. Он был змеей, готовой к броску.

— Княжич… — его голос шипел, как раскаленное железо, опущенное в воду. — Вы… вы кощунствуете! Вы ставите дубины выше святынь! Церковь… Церковь такого не забудет. И не простит!

Он не стал больше ничего говорить. Не стал благословлять. Он резко развернулся, его ризы развевались, как мрачные крылья, и засеменил вниз по шаткой лестнице, чуть не срываясь в ярости.

Я смотрел ему вслед, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Адреналин затуманил зрение. Я только что нажил еще одного могущественного врага. Самого опасного? Церковь имела колоссальное влияние на умы.

Рука легла мне на плечо. Тяжелая, твердая, как камень. Я вздрогнул и обернулся. Гордей стоял рядом. Его угольные глаза смотрели на меня не со скепсисом. Не с жалостью. В них горел сложный огонь: удивление, жесткое одобрение… и что-то похожее на зарождающееся уважение. Он молча кивнул. Один раз. Коротко. Решительно.

— Сказал правильно, Княжич. Твердо. По-хозяйски. Хоть и опасно.

Я кивнул в ответ, пытаясь скрыть дрожь в коленях. Победа? Сомнительная. Я получил кивок воеводы. И смертельную вражду архимандрита. Внутри снова зазвучал ледяной голос, но теперь это был мой собственный, трезвый расчет:

Стены. Алтари. Один шаг сделан. Но теперь у меня не только бояре и брат-убийца в списке врагов. Теперь там и сам земной представитель Господа Бога. И он не забудет.

Глава 8

Холодное послевкусие от столкновения с Варламом на стене не проходило. Оно смешивалось с постоянным ощущением невидимого ножа у горла после Совета. Сиволап затаился, но его змеиные щелки глаз мерещились за каждым углом. Людомир избегал встреч, но его хриплый смех доносился из кабака, где он, должно быть, поливал меня грязью. А теперь… теперь добавилась новая зараза. Шепот. Тихий, липкий, ядовитый, как испарения болота.

Он витал в тереме. В сенях, когда я проходил — слуги замолкали, отводили взгляды. У колодца — бабы с ведрами кучковались, бросали на меня быстрые, испуганные взгляды и рассыпались, как тараканы. Даже в моей горнице, куда Дуняша приносила еду, в воздухе стояло напряжение.

— … и говорят, свет, — Дуняша ставила миску с дымящейся похлебкой, ее голос дрожал от возмущения, — что вы… что вы с нечистой силой знаетесь! Что Марена-ведунья вам силу дала темную! И что вы… вы против веры! Против храма! — Она чуть не разрыдалась. — Как они смеют⁈

Я отложил пергамент с цифрами (снова пытаясь докопаться до тайн Сиволапа) и устало потер виски. Головная боль, знакомая по авралам в серверной, возвращалась.

— Кто «они», Дуня? Конкретно?

— Да все! Кухарка Арина шепчется с ключницей Марфой. Конюх Ефим бурчит что-то под нос стремянным… А сегодня утром Петрович, дворецкий, владыке Варламу поклонился в пояс у ворот, будто князю! А тот… тот улыбался, как кот на сметану! — Она схватила край моей скатерти, сжимая в кулак. — Я им всем говорила! Говорила, что вы добрый! Что вы за нас! Что вы к Марене только потому пошли, что умирали! А они… — слезы брызнули у нее из глаз, — … они называют меня глупой девкой! Говорят, вы меня чарами опутали!

Ее искренняя ярость, ее слезы за меня обожгли сильнее любых слухов. Она рисковала своим местом, своей репутацией, защищая меня перед другими слугами. Эта преданность была