— Дуня, — я встал и подошел к ней, положив руку на ее дрожащее плечо. — Не надо. Не трать силы. И не зли их.

— Но как же, свет⁈ — она подняла на меня заплаканное лицо, полное непонимания. — Они же лгут! Они вас губят!

— Лгут. Да. Но это их оружие. Им пользуется Варлам. — Я сжал ее плечо. — Твоя защита… она мне дорога. Очень. Но не давай им повода сделать тебя мишенью. Поняла?

Она всхлипнула, кивая, но в глазах ее горел непогасший огонек бунта. Я понял, что словами ее не остановить. Эта девчонка была готова идти в бой за меня с голыми руками. Мысль одновременно пугала и согревала.

Дверь отворилась. Вошла Мавра. Ее лицо было темнее тучи. Она бросила острый взгляд на заплаканную Дуняшу, потом на меня.

— Дуняша, ступай. Квасу принеси. Холодного. — Ее голос не терпел возражений.

Дуняша, всхлипнув в последний раз, кивнула и выбежала. Мавра закрыла дверь и повернулась ко мне. Ее глаза были узкими щелками.

— Шумят, княжич. В городе. Не только в тереме. Варлам не дремлет. По кабакам, по торгу ходит его клеврет, дьячок Еремей. Шепчет про «князя-еретика», про «сделку с лесной нечистью», про «пренебрежение святынями». Народ пуганный. Темный. Верят.

Я почувствовал, как холодный ком подкатывает к горлу. Давление нарастало. Со всех сторон. Информационная война в мире без интернета. И Варлам играл в ней грязно и эффективно.

— Что делать, Мавра? — спросил я прямо. — Игнорировать? Ответить тем же?

— Игнорировать — значит признать. Ответить тем же — опуститься до его уровня, — она покачала головой. — Церковь — сила, княжич. Не та, что в небе, а та, что на земле. Ее слова для простого люда — закон. И Варлам знает это. — Она сделала шаг ближе, понизив голос до шепота. — Осторожнее. С ним. Он не Сиволап, не Людомир. Его клыки острее. И яд… духовный.

— Что ты предлагаешь? Умилостивить? Отдать деньги на позолоту? — в моем голосе прозвучала горечь. — Чтобы он купил еще больше влияния? Чтобы Сиволап через него еще воровал?

Мавра молчала секунду. Потом ее губы тронула едва заметная, жесткая улыбка.

— Нет. Но нужно бить его же оружием. Словом. Но не здесь. Не в тереме. Там, где его сила — среди людей.

* * *

Рынок. Сердце Чернолесского посада. Шумное, вонючее, кишащее людьми месиво. Запахи гнилой капусты, дегтя, конского навоза и горячих пирогов. Крики торгашей, блеяние овец, визг детей. И над всем этим — густой ропот. Шепот. Я чувствовал его кожей. Видел, как люди замолкают при моем появлении, как кучкуются, кивая в мою сторону. Видел испуганные, недоверчивые, а то и враждебные взгляды. Варламов яд уже работал.

Я шел не один. Гордей шел слева от меня, в полном доспехе, с боевым топором на поясе. Его угольные глаза сканировали толпу, как радар, а суровое лицо не оставляло сомнений в том, что он снесет голову любому, кто подойдет слишком близко. Справа — Мавра. Невозмутимая, как скала, ее острый взгляд выхватывал знакомые лица, улавливал шепот. Дуняша следовала чуть позади, бледная, но сжав кулачки, готовая броситься в бой.

Мы вышли на небольшую площадку у колодца — стихийное место сходок. Народ густел. Люди останавливались, бросали работу, смотрели. Шепот стал громче.

— Видать, правду бают… Сам пришел…

— Еретик… С ведуньей знается…

— А храм запустил, святой отец сказывал…

— Дружину не кормит, и на стены денег нету… кого защищать-то будет?

Я поднял руку. Не вверх, а просто вперед, ладонью к толпе. Гордей шагнул влево, встав чуть впереди меня. Его мощная фигура и топор сами по себе призвали к тишине. Шепот стих, сменившись напряженным ожиданием.

— Люди Чернолесья! — мой голос сорвался на хрип — не от страха, а от непривычки кричать. Я сглотнул, заставляя себя звучать громче, четче. — Я слышу шепот. Шепот о том, что князь ваш — еретик. Что он знается с нечистой силой. Что он презирает веру. — Я сделал паузу, давая словам осесть. Видел, как люди переглядываются. — Ложь!

Это слово грянуло, как удар колокола. По толпе прошел ропот.

— Ложь, плетенная теми, кто хочет видеть ваш удел слабым! Кто наживается на ваших трудах и вашем страхе! — Я указал рукой в сторону, где виднелась крыша храма. — Мне говорят: отдай золото на позолоту куполов! А я говорю: сначала — каравай хлеба на стол вдовы! Сначала — топор ратнику, чтобы он мог защитить ваш дом! Сначала — крепкая стена, чтобы враг не прошел!

Толпа зашумела сильнее. Удивление. Недоумение. Но уже не только враждебность.

— Храм свят… — раздался чей-то робкий голос из толпы.

— Храм свят! — подхватил я. — И когда стены нашего града будут крепки, когда мечи наших ратников будут остры, когда в ваших амбарах будет зерно, а не мышиный помет — тогда и купола засияют! — Я ударил себя в грудь. — Я даю клятву! Моя забота — не золото алтаря! Моя забота — вот вы! Ваша безопасность! Ваш достаток! Ваш покой! А тем, кто сеет смуту и страх ради своей власти и наживы… — я понизил голос, сделав его металлическим, как у Гордея топор, — … им не будет пощады. Ни в этом мире, ни в будущем. Слово князя Яромира!

Я замолчал. Дышал тяжело. Ладони были влажными. Тишина повисла на мгновение, густая, как смола. Потом — ропот. Но другой. Не враждебный. Задумчивый. Удивленный. Кто-то кашлянул. Кто-то пробормотал:

— А ведь резонно…

— Стены и впрямь развалились…

— Ратники вон, правда, ропщут, что доспехи дырявые…

— А про вдову… это он верно…

Потом, неожиданно, раздался хриплый крик:

— Давай, княжич! За народ! За Черный Лес!

Это был седой кузнец с площади, чью наковальню я видел. За ним подхватили другие. Сначала робко, потом громче.

— За Черный Лес!

— За княжича!

— Чтоб стены крепки были!

Это была не овация. Но это была поддержка. Искренняя, пусть и осторожная. Я видел, как лица людей теряли настороженность. Видел кивки. Видел, как Дуняша за спиной Мавры прыгает от восторга и плачет. Видел, как Гордей, стоящий рядом, чуть-чуть, почти незаметно, кивнул с одобрением. Это был шаг. Маленький, но реальный.

И тут мой взгляд, скользнув по толпе, зацепился за фигуру у самого края площади. Закутанную