я сошел с небес, а не с гнилого настила пиршественного зала. Ее восхищение было искренним, пылающим… и опасным. Для нее. Мавра же хранила молчание, но ее острый взгляд постоянно скользил по мне, будто пытаясь разгадать новую головоломку. Гордей стал чуть менее мрачен, а его приказы дружинникам звучали чуть тверже. Но в тереме витал новый яд. Тонкий, смертельный. Словесный.

Он начался с шепота. Того же липкого, ядовитого шепота, что сеял Варлам, но теперь — с иным привкусом. Шептались в сенях, у колодца, в кухне. Шепот доносился даже сквозь толстые двери моей горницы.

— … ведьма, говорят… сил темных напиток…

— Сам видел, как из терема ночью уходила… тенью слилась…

— Не князь он! Кукла! Ею Марена управляет!

— А сила та… на пиру… это не княжеская кровь! Это колдовство!

— Правду Сиволап-боярин сказывал… не способен править… кукла!

Кукла. Колдовство. Марена. Сиволап аккуратно переключил стрелки с «ереси» на «нечистую силу» и «безволие». Еще страшнее для темных, суеверных умов. И еще эффективнее для раскола двора. Я видел, как некоторые слуги, еще недавно кивавшие мне на рынке, теперь шарахались от меня, крестясь. Как Петрович, дворецкий, проходил мимо с высокомерно поднятым носом. Двор качался, как скрипучий мост над пропастью. Сиволап работал мастерски.

— Свет! — Дуняша ворвалась в горницу, запыхавшаяся, с глазами, полными слез и ярости. — Опять! Кухарка Арина! Она у колодца ключнице Марфе про вас… про вас гадости говорит! Что вы… что вы не своей волей правите! Что Марена вас держит! Я ей… я ей чуть волосы не вырвала! — Она сжала кулачки, дрожа всем телом.

Я отложил пергамент — снова пытался докопаться до тайн Твердислава, но мысли путались. Мавра, стоявшая у окна, обернулась. Ее лицо было каменным.

— Дуняша, дурачье слово — не топор, — сказала она резко. Но в ее глазах горел не меньший гнев. — Рвать волосы — себя губить. Нужно иное.

— Что⁈ — вырвалось у меня. — Молчать? Оправдываться? Играть в их игру?

— Играть, княжич, — Мавра подошла ближе, ее голос стал тише, жестче. — Но по своим правилам. Ты же любишь цифры? Покажи их. Не Сиволапу. Не Варламу. Всем. Покажи что они украли. Сколько. И почему это больно каждому в этом уделе. Голодному люду не до ведуний. Им — до хлеба. До безопасности. Словом бей. Сильным. Громким. Не в ответ на шепот. Поверх голов. Чтобы слышали все!

Ее слова попали точно в цель. Как всегда. Данные. Цифры. Мое оружие. Но не в Совете, где меня игнорировали. На площади. Где народ. Где я только что получил толику доверия.

* * *

Снова рынок. Снова шум, гам, запахи. Но атмосфера была иной. Настороженной. Шепот не стихал, а лишь приглушался при моем появлении. Я стоял на том же месте, у колодца. Гордей — слева, как скала. Мавра — справа, как тень. Дуняша — чуть позади, пылая праведным гневом. Но сегодня со мной были не только они. За моей спиной стояли те самые тридцать три. Гордеевы ратники. Вся дружина Черного Леса. Точнее, то, что от нее осталось.

Они стояли строем. Кривым, но строем. В потрепанных, местами ржавых кольчугах. С тупыми топорами и щитами, похожими на решето. На жалких клячах, которые едва держались на ногах. Зрелище было удручающим. Но в этом была сила. Сила правды. Слишком наглядной, чтобы ее игнорировать.

Я поднял руку. Не так, как в прошлый раз. Резко. Твердо. Гордей рявкнул, как гром:

— Тихо! Слово княжича!

Шум стих быстрее. Все увидели дружину. И ахнули. Шепот стал громче, но уже другого толка: ужас, разочарование, понимание.

— Люди Чернолесья! — мой голос грянул, сильнее, чем в прошлый раз. Я не просил тишины. Я требовал ее. — Вы слышите шепот? Шепот о том, что князь ваш — кукла. Что им управляют темные силы. Что он не способен править. — Я сделал паузу, глядя в лица — испуганные, настороженные, жадные. — А я вам скажу, кто здесь куклы! Кто здесь настоящие темные силы, пьющие кровь нашего удела!

Я выдержал паузу, давая словам врезаться в сознание. Потом указал рукой на своих жалких ратников.

— Видите их? Это — все! Все, что осталось от дружины Черного Леса! От стены, что должна защищать ваши дома! От меча, что должен карать ваших врагов! Тридцать три человека! Тридцать три щита! Против любой беды! Против любого врага! — В голосе моем прозвучала горечь, и она была настоящей. — А по бумагам боярина Сиволапа их — пятьдесят! И жалование им платят сполна! И кормят от пуза! И снаряжают по-княжески! Где деньги? Где снаряжение? Где остальные семнадцать бойцов? Призраки? Или воры, что кормятся вашим потом?

Ропот прокатился по толпе. Шепот сменился ворчанием. Люди переглядывались, кивая в сторону жалкого строя.

— А амбары? — продолжил я, повышая голос. — Амбар боярина Твердислава! По реестру — пятьсот мер ржи! По факту — триста! Двести мер! Двести мер зерна! Украденных! Пока ваши дети ходят с пустыми животами! Пока вдовам нечем платить подать! Пока ратники голодают и ржавеют! — Я ударил себя в грудь кулаком. — Вот где темная сила! Вот кто куклы! Куклы в руках собственной жадности! Кому нужны сказки про ведуний, когда вор сидит в твоем амбаре? Кому нужны слухи о моей слабости, когда Сиволап и Твердислав выворачивают твой карман наизнанку⁈

Я видел, как лица людей меняются. От страха — к гневу. От недоверия — к пониманию. Цифры были просты. Осязаемы. Голод — реален. Страх за свою безопасность — оголен. Дуняша за спиной вытирала слезы, но теперь — слезы гордости. Мавра стояла неподвижно, но ее взгляд был направлен на толпу, ловя каждую реакцию.

— Я не обещаю золотых куполов! — кричал я, и голос, казалось, разносился над всем посадом. — Я обещаю честность! Я обещаю, что каждая гривна ваших налогов пойдет не в карман вора, а на вашу защиту! На ваше благополучие! На крепкие стены и острые мечи! На хлеб в амбарах и справедливость в суде! Сила князя — не в колдовстве! Она — в истине! В воле народа! В мече, который защищает, а не грабит! Так будет! Слово князя Яромира!

Тишины не было. Был гул. Гул нарастающего гнева и одобрения. Кто-то крикнул: «Верно!» Другой: «Долой воров!» Третий: «За княжича!» Это была не овация. Это был ропот восстающего народа, прозревающего настоящего врага.

И