от ударов топоров, скрипа пил, криков людей и ржания загнанных лошадей. Пахло потом, смолой, свежей древесиной и страхом. Страхом, который витал над всеми.

Я стоял на небольшом пригорке, с которого просматривался весь участок. Передо мной — широкая, но неглубокая река, лениво несущая свои мутные воды. Тот самый брод, где десяток всадников могли переправиться одновременно. А за рекой — бескрайняя, зловещая степь. Где-то там, за горизонтом, копил силы враг. И ждал своего часа.

— Выше! Крепче! — орал Гордей, его бас ревел над общим гулом. Он, весь в грязи, поту и опилках, лично вбивал очередной дубовый кол в основу частокола, который мы возводили поперек нашего берега, прямо напротив брода. — Бей, Васька, бей, как по ворогу! Не жалей дубины!

— Княжич! — подбежал запыхавшийся Григорий, вчерашний разведчик, теперь бригадир на заготовке кольев. — Бревна на волчьи ямы подвезли! Куда сыпать?

Я указал на намеченные линии перед частоколом — зигзаги скрытых ловушек с заточенными кольями на дне.

— Там! По разметке! Глубину Мавра показывает! Чтобы коня проткнули, а не поцарапали!

— Есть! — Григорий кинулся обратно.

Мавра, к моему удивлению, оказалась незаменима. Ее знание местности, ее умение организовать людей, ее леденящая собранность под огнем паники творили чудеса. Она не строила — она управляла хаосом. Ставила метки для ям, отмеряла углы для частокола, распределяла рабочих. И все это — молча, лишь изредка бросая короткие, приказы. Я видел, как слуги, еще вчера шептавшиеся за моей спиной, теперь слушались ее беспрекословно, видя в ней островок спокойной силы.

— Княжич! — Дуняша протиснулась ко мне сквозь толпу рабочих, неся кувшин воды и тряпку. Лицо ее было загорелым, заплаканным от дыма костров и пыли, но глаза горели решимостью. — Пейте! Облитесь! Солнце палит! — Она протянула кувшин, и я с жадностью глотнул тепловатой водицы. — И еще… — она понизила голос, кивая в сторону группы ратников, пытавшихся орудовать пилой, — … Мишка с братишками мешки с песком для щитов подтаскивает. Силенок мало, но стараются изо всех сил. Говорит, за Игната и Филиппа отомстит.

Боль сжала сердце. Игнат и Филипп. Пропавшие разведчики. Их судьба висела темной тучей над всеми. Но Дуняша не плакала. Она работала. Ее преданность трансформировалась в тихую, жгучую ярость. Она ловила каждый мой взгляд — и в нем читалось не только обожание, но и вопрос: «Мы победим? Мы отомстим?»

— Молодец, Мишка, — выдохнул я. — Скажи ему… скажи, что их подвиг не забыт. Что их разведка спасет жизни.

Она кивнула и убежала, ловко лавируя между возами с бревнами.

Вечером, когда солнце клонилось к закату, окрашивая реку в кровавый цвет, а основные конструкции частокола и первые ряды волчьих ям были готовы, я собрал всех ратников. Тридцать три усталых, перепачканных грязью человека. Смотрели на меня с надеждой и сомнением.

— Дружина! — начал я, заставляя голос звучать громко, несмотря на усталость. — Вы — щит Черного Леса. Но щит должен быть крепок и гибок. Сейчас мы — просто куча храбрецов. Нам нужен порядок. Сила системы. — Я указал на груду щитов, сложенных у шатра. — Вы, десятник Кузьма, и ваши пятнадцать самых крепких — щитоносцы. Ваша задача — стеной. Выдержать первый натиск. Прикрыть остальных. — Кузьма, коренастый детина с лицом, как у бульдога, кивнул, хлопнув ладонью по щиту. — Вы, Степан, — я указал на долговязого парня с копьем, — и десять человек с вами — копейщики. Будете за щитами. Бить из-за укрытия. Вонзать копья в коней и всадников, когда они споткнутся о наши ямы или запутаются у частокола. — Степан выпрямился, его глаза загорелись. — Остальные семеро — лучники. Во главе с тобой, Савелий. — Я обратился к худощавому, молчаливому парню с цепким взглядом. — Ваша позиция — на холме. За щитоносцами. Стрелять по команде. По коням. По предводителям. По тем, кто лезет на частокол. Экономить стрелы. Целиться метко.

Ратники переглядывались. Гордей стоял чуть в стороне, скрестив руки. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось сомнение. Он привык к старой системе — все рубят, как придется.

— А я? — спросил он наконец. — Куда меня, княжич, в вашей системе?

— Ты, воевода, — я посмотрел ему прямо в глаза, — возглавляешь «Летучий отряд». — Я указал на пять самых выносливых коней, которых мы с трудом наскребли — не боевых, но пока бегающих. — Ты и четыре твоих лучших наездника. Легкие. Быстрые. Ваша задача — не битва в лоб. Удары с флангов, когда враг увязнет у брода. Тревожить тылы. Отсекать отставших. Создавать панику. И… — я понизил голос, — … быть моими глазами и руками там, где я не могу быть. Быстро реагировать.

Гордей долго смотрел на меня. Потом на жалких коней. На своих людей. И… кивнул. Коротко. Жестко.

— Летучий отряд… — пробурчал он. — Ладно. Попробуем. Только кони эти… они в разведку не годятся. А в бой…

— Знаю, — перебил я. — Но других нет. Используем то, что есть. Тренируйтесь. Сегодня же. Связки, сигналы, маневры. — Я обвел взглядом всех ратников. — Мы не просто обороняемся. Мы ловим их в ловушку. Каждый знает свою роль. Доверяет соседу. Сработаем как один кулак — выстоим. Разобьемся — погибнем. Черный Лес на нас смотрит.

В ответ — не крики «ура», а тяжелое, единодушное рычание и кивки. Всё, система заработала.

Ночь опустилась на брод черным, тяжелым бархатом. Костры трещали, отгоняя мрак и комаров, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на свежесрубленный частокол. Люди спали, где упали — у костров, под повозками, завернувшись в плащи. Я сидел у одного из костров, скрипя зубами от усталости, пытаясь запить черствый хлеб тепловатой водой из фляги. Голова гудела от напряжения дня. Гордей репетировал с «Летучим отрядом» вдалеке, в свете луны — слышался конский топот и его хриплые команды. Мавра дозировала последние запасы еды. Дуняша сидела рядом со мной, прислонившись к бревну, ее глаза слипались, но она боролась со сном.

И вдруг… тень упала на меня. Не от костра. От фигуры, появившейся из темноты, словно материализовавшейся из самого мрака. Плащ с капюшоном. Знакомый запах прелых листьев и сухих трав. Марена.

Я вскочил от неожиданности. Дуняша ахнула и прижалась ко мне, дрожа всем телом. Страх, знакомый и леденящий, схватил за горло.

Марена стояла неподвижно. Капюшон скрывал лицо, но я чувствовал ее взгляд. Тяжелый, пронизывающий.

—