хлеба и солонины, по фляге воды, по ножу (больше для самоубеждения, чем для боя). Гордей дал наставления, как прятать следы, как читать знаки степи. Мавра, молча, обмотала каждому ноги тряпками поверх обуви — для бесшумности. Дуняша, бледная как смерть, сунула Мишке в руку маленький мешочек с чудодейственными травами «от ушибов». Я видел, как она смотрела на меня — не с обожанием, как раньше, а с немым укором и страхом за брата. Это резануло больнее ножа.

Они ушли на рассвете. Пятерка теней, растворившихся в сером предутреннем тумане. Двое суток. Самые долгие в моей новой жизни. Каждый шорох за окном казался вестью. Каждый крик птицы — предвестником беды. Я метался между горницей с картами и двором, где Гордей лихорадочно готовил то, что можно было подготовить: точил топоры, пытался чинить щиты, строил из ратников хоть какое-то подобие строя. Мавра молчала, но ее лицо было напряженным. Дуняша ходила как тень, с красными глазами опухшими от слёз.

На исходе вторых суток, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багрянец, как кровь над Заречным, на пороге сеней появился Григорий. Он был один. Изможденный, грязный, с разбитой губой и диким блеском в глазах. За ним, через пару минут, приполз Артем — весь в ссадинах, без шапки, но живой. Потом прибежал, хромая, Мишка — лицо в грязи, но глаза лихорадочно сверкали. Игната и Филиппа не было.

— Где братья? — рявкнул Гордей, хватая Григория за плечо.

— Не… не знаю, воевода… — Григорий сглотнул, тяжело дыша. — Разминулись… в степи… Гадов… видели… Ох, княжич… страшно…

Мы усадили их у печи, подали воды. Мавра принесла хлеба. Они ели, запивая водой, и наконец, Григорий, самый старший, заговорил, прерывисто, путаясь:

— Мы… до брода добрались… разошлись… Я — вниз по реке… Верст десять… и увидел… Стоянка… Большая… Кочевья раскинуты… как город шатров… Коней — тьма! Тьма! Как саранча… Воины… в кожаных доспехах, с кривыми саблями… Шум… как на торгу… Но… но не торгуют… — он сглотнул, побледнев. — Людей… как скот гонят… Привязанных… Бьют… Крики… Потом… нашли меня… я в камышах… Лазутчиком счел… погнались… Конь спас… чудом…

Артем, едва отдышавшись, добавил:

— Я — на запад… Тоже видел дым… Два стойбища поменьше… У самой кромки леса… Как бы в засаде… Коней меньше… но тоже много… Зорко стерегут… Я чуть не угодил к ним… Пес какой-то чуть не учуял…

Мишка, его голос дрожал, но он старался говорить четко:

— Я — на север… Наткнулся на их дозор… Трое… На конях… Еле ноги унес… Спрятался в овраге… Слышал, как говорили… Хрипло, по-своему… Но слова «Черный Лес» понял… и «брод»… и «скоро»… Говорили, будто ждут кого-то… Главного… и тогда… тогда «резать, как овец»…

Он замолчал, дрожа. В сенях повисла гнетущая тишина. Отчеты складывались в страшную картину. Не набег. Вторжение. Основные силы у брода. Фланговые заслоны у леса. Ожидание подкрепления. И жестокость… Абсолютная, животная.

— Игнат… Филипп… — прошептала Дуняша, стоявшая у двери.

— Не вернулись, — глухо сказал Гордей. Его лицо было словно вырублено из камня. — Значит, угодили в лапы. Или полегли. — Он повернулся ко мне. — Делать что, княжич? Силы у них — тьма. У нас… — он мотнул головой в сторону двора, где копошились его тридцать три бойца.

Страх сдавил горло. Не за себя. За всех. За эти жалкие стены. За людей на посаде. За Дуняшу, Мавру, Гордея… Паника закипала. Бежать? Сдаться? Требовать помощи у Ярополка? Он только обрадуется. Отдаст на растерзание. Или придет «спасать», чтобы потом прибрать удел.

Нет…

Я встал. Все взгляды устремились на меня.

— Они ждут подкрепления. Значит, у нас есть время. Мало. Но есть. — Мои слова звучали резко. — Они идут на брод. Значит, там их главный путь. — Я посмотрел на Григория. — Большой лагерь у брода? На нашей стороне?

— Н… нет, княжич… На том берегу… в степи…

— Значит, брод — их цель. Мост в Черный Лес. — Я повернулся к Гордею. — Не будем ждать беды на своем пороге. Не будем ждать, пока они переправятся всей ордой. — Я ударил кулаком по грубой карте, где был намечен Гнилой брод. — Укрепляем Гнилой брод! Сейчас! Немедленно! Делаем его их могилой! Это наш рубеж! Последний рубеж!

Гордей замер. Потом медленно кивнул. В его угольных глазах вспыхнул знакомый дикий огонь. Огонь перед битвой.

— Брод… — протянул он. — Место открытое. Защищаться сложно.

— Зато им наступать — еще сложнее, если мы подготовимся! — парировал я. — Частокол поперек брода! Колья в дно реки! Волчьи ямы на подступах! Нам не надо их всех убить! Нам надо их задержать! Измотать! Заставить дорого заплатить за каждый шаг! Пока мы строим — твои лучшие стрелки пусть держат переправу под обстрелом! Не дают им разведать или перейти раньше времени!

Атмосфера в сенях переменилась. От ужаса — к решимости. От безвыходности — к плану. Гордей уже отдавал первые приказы своим людям за дверью. Мавра кивнула и бросилась собирать мешки с гвоздями, веревкой, инструментом. Дуняша побежала будить спящих слуг, чтобы готовить телеги для перевозки бревен.

Мишка вдруг дернул меня за рукав. Его испуганное лицо было серьезным.

— Княжич… я… я еще кое-что видел… Когда прятался… В том дозоре… у них была… девка. Странная.

Я нахмурился:

— Девка? Пленница?

— Да… Но… не такая. — Он сморщил лоб, пытаясь вспомнить. — Темная… кожа. Как уголь. И… и на голове… рога! Маленькие, изящные… как у козочки… но рога! Ее вели на веревке… И смотрела она… не как пленница. Зло. И… и как будто ждала чего-то…

Рогатая пленница? Темнокожая? В стане кочевников? Что за диковина? Колдунья? Дочь какого-то чужого племени? Новый игрок в этой кровавой игре? Любопытство, острое и тревожное, кольнуло меня, отвлекая на миг от ужаса вторжения. Кто она? И какую роль ей уготовели в грядущей битве за Гнилой брод?

Но времени на раздумья не было. Крики Гордея, грохот собираемых повозок, плач Дуняши где-то вдалеке — все сливалось в гул надвигающейся бури. Первый настоящий бой был на пороге. И рубежом стал Гнилой брод. Надо было строить. Готовиться. Выживать!

Глава 13

Адский ад — вот что такое Гнилой брод в разгар укреплений. Солнце пекло немилосердно, превращая глинистую почву берега в липкую, раскаленную пасту. Воздух гудел