я. — А ее… — я указал на рогатую девушку, — … в пустую палатку. Ту, что подальше. Привязать. И поставить охрану снаружи. Не входить. Никому.

— Княжич! — взмолилась Дуняша, хватая меня за рукав. — Не ходи к ней! Она же… она же колдовская! Глаза у нее… огнем горят!

Мавра подошла молча. Ее острый взгляд скользнул по пленнице, потом уставился на меня.

— Опасная зверушка, — констатировала она сухо. — И чужая. Очень чужая. Будь осторожен!

Я кивнул. Осторожность — мой второй язык. Но притяжение было сильнее страха. Сильнее разума. В ее глазах, в этой дикой ярости, я видел не демона. Видел пойманного зверя. Оскорбленного. Униженного. И в этом было что-то… знакомое. Как я в первые дни в этом теле. Чужой. В ловушке.

Когда стемнело и лагерь, кроме дозоров, погрузился в тревожный сон, я взял флягу с водой и кусок хлеба с сыром, и направился к одинокой палатке на отшибе. Два ратника у входа сжимали копья, их лица были бледны в лунном свете.

— Никого не пускать. Даже если услышите крик, — сказал я им. — Поняли?

— Поняли, княжич, — кивнули они неохотно.

Я откинул полог и вошел. Внутри было темно и душно. Пахло пылью и… чем-то острым, диким, как лес после грозы. Пленница сидела на земле, прислонившись к центральному столбу палатки. Руки все еще были связаны за спиной. Она не спала. Ее золотистые глаза светились в темноте, как у кошки, следя за моим каждым движением. Веревки на ее запястьях были туго натянуты, кожа под ними воспалена. Но она не выглядела сломленной, скорее готовой к прыжку.

Я поставил флягу и хлеб на землю, в шаге от нее. Потом медленно, чтобы не спровоцировать, присел на корточки напротив. Молчание висело тяжелое, как свинец. Только наше дыхание — мое чуть учащенное, ее — ровное, хищное.

— Вода. Хлеб, сыр, — сказал я тихо, указывая. — Тебе.

Она не пошевелилась. Только глаза сверлили меня. Потом ее губы, полные и влажные, искривились в подобии презрительной усмешки. Она заговорила. Голос был хриплым, низким, слова вылетали коряво, с диким акцентом, но это был славянский. Ломанный, но понятный.

— Пища раба? Милость хозяина? — Она плюнула на землю рядом с хлебом. — Не надо Алре. Мертвец милостив.

«Мертвец?» Холодок пробежал по спине. Неужели ей что-то известно?

— Я не хозяин, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — И не собираюсь делать тебя рабыней. Ты пленница кочевников. Мои люди тебя освободили.

— Освободили? — она фыркнула. — Из одной клетки — в другую? Сменили цепи? — Она дернула связанными руками. — Свобода?

— Цепи снимут, — пообещал я. — Если ты не нападешь. Если поговоришь.

Она смотрела на меня. Долго. Пристально. Ее золотистые глаза, казалось, светились ярче в темноте. Они скользили по моему лицу, по моей фигуре, будто видя не тело, а что-то внутри. И вдруг ее взгляд стал… острым. Пронизывающим. Как будто она заглядывала прямо в душу. Я почувствовал странное давление в висках, легкое головокружение.

— Говорить? — она наклонила голову набок, рога отбросили на стену палатки странную тень. — С кем? Ты… ты нездешний. — Она сделала паузу, и следующая фраза прозвучала ещё жутче прежней: — Я вижу… две тени в твоей душе. Одна… слабая. Дрожит. Как лист. Другая… холодная. Чужая. Кто ты? Призрак? Дух? Человек?

Ледяная волна накрыла меня с головой. «Две тени.» Артём. Яромир. Она «видела»? Чувствовала? Каким образом? Магия? Ее странная природа? Я замер, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить слово. Страх схватил за горло — страх разоблачения, страх перед этой нечеловеческой проницательностью. Но сквозь страх пробивалось жгучее любопытство. И надежда.

Она видела мою тайну. Значит… она могла видеть больше? Знать больше? О мире? О магии? О том, как выжить в этой кровавой игре? Была ли она ключом? Ключом к силе, к пониманию этого мира? К моему спасению? Или… ключом, который откроет дверь в еще большую пропасть? В мою гибель?

Я смотрел в ее пылающие янтарные глаза, почувствовав, как дьявольское притяжение к этой загадочной пленнице смешивается с первобытным ужасом. Алра. Рогатая. Видящая душу. Она была не пленницей. Она была землетрясением, обрушившимся на мою и без того шаткую реальность. И теперь нужно было решить: бежать от этого землетрясения или попытаться оседлать его разрушительную волну.

Глава 15

Шепот. Он висел в тереме густым, ядовитым туманом, проникая сквозь толстые стены и захлестывая даже относительное спокойствие моей горницы. «Демоница». «Рогатая». «Проклятье». И главное — «Княжич под чарами». Словно Сиволап и Варлам объединили усилия, чтобы вылить на меня ушат грязи. Варлам, впрочем, не ограничился шепотом.

— Княжич! — Его голос, сладкий как сироп, но с ледяной ноткой, разрезал утреннюю тишину моей горницы, куда он ворвался без стука, в сопровождении двух суровых дьячков. Его лицо, обычно лоснящееся от лживого благочестия, сейчас было бледным от праведного гнева. — Что за нечестие творится в ваших стенах? Вы держите… «это»⁈ Воплощение скверны! Лесную бесовку! Вопреки всем канонам, вере, здравому смыслу!

Я отложил пергамент с планом расположения частокола у брода. Поднял глаза. Спокойно. Холодно.

— Я держу пленницу, владыка. Как и двух кочевников. Все они — источники ценных сведений о враге, который скоро придет к нашим стенам. Ещё вопросы?

— Сведения⁈ — Варлам истерично засмеялся. — От демоницы⁈ Она вам нашепчет погибель! Она впустит тьму в души верующих! Весь посад ропщет! Страшится! Вы обязаны немедленно изгнать ее! Или… предать очистительному огню! Во имя Господа и спасения душ!

Огонь. Он говорил об огне с таким сладострастием, что меня передернуло. Я встал, медленно, глядя ему прямо в его маленькие, утонувшие в жиру глазки.

— Спасение душ начнется с спасения тел от кочевников, владыка, — произнес я тихо, но так, что его дьячки невольно попятились. — Алра остается под моей защитой. Она мой пленник. И моя ответственность. Ваша же ответственность — молиться о нашем спасении. А не сеять панику. — Я сделал шаг вперед. — Или вы считаете, что Господь одобряет сожжение пленных без суда?

Варлам задохнулся от ярости. Его щеки затряслись.

— Вы… вы подпали под ее чары! — выдохнул он. — Берегитесь, княжич! Церковь не забудет этого кощунства! — Он резко развернулся и выбежал, его риза развевалась, как крылья разгневанной вороны. Дьячки поплелись за ним, бросая