глядя в его суровые глаза. — Вот что. Завтра, на рассвете обери всех. Тайно. Без лишнего шума. Не в острожке. На пустоши за мельницей. С конями. Со всем своим снаряжением. Что есть. И…

— И? — Гордей прищурился.

— Мы нашли дыру в амбаре. Твердислава. Пора искать дыры в обороне. Настоящей обороне. — Я удержал его взгляд. — Перекличка. Тайная. Я хочу видеть. Знать. Каждый топор. Каждую кольчугу. Каждую клячу. Лично. Понял?

Угольные глаза Гордея вспыхнули. Не гневом. Каким-то диким, неистовым огнем. Это было не просто одобрение. Это была надежда. Потрескавшаяся, ржавая, но надежда.

— Понял, княжич! — он отчеканил, ударив себя кулаком в грудь. — На рассвете! За мельницей! Тайно! Конь и топор — будут! Какие есть! — Он развернулся и зашагал прочь, широко расставляя ноги, будто готов был сокрушить стену голыми руками.

Я смотрел ему вслед, чувствуя прилив адреналина. Это был риск. Если Сиволап или Твердислав узнают… Но другого выхода не было. Нужно было знать реальное положение. Нужно было начать с малого. С тридцати трех. Первых реальных людей. Первый шаг к созданию своей, невиртуальной команды.

Вернувшись в горницу, я снова уткнулся в свитки. Голова гудела от цифр, имен, угроз. Нужно было систематизировать данные по Твердиславу, найти хоть какую-то зацепку, несмотря на саботаж писцов. Свет за окном мерк. Дуняша принесла ужин — густую кашу с мясом. Я ел машинально, не отрываясь от пергамента, где пытался восстановить прошлогодний урожай по косвенным данным — количеству мельниц, записям о погоде…

— Свет? — Дуняша стояла рядом, вертя в руках пустую миску. — Может, отдохнете? Уже поздно…

— Позже, Дуня, — пробормотал я. — Еще немного.

— Ладно… — она вздохнула. — Ой, а что это? — Она наклонилась и подняла с полу, рядом с моим стулом, маленький, туго свернутый клочок пергамента. — Обронили?

— Нет, — я нахмурился, беря у нее сверток. Он был чистый, новый. Не мой. Кто-то незаметно подбросил? Когда? Пока я ходил с Гордеем? Пока ужинал?

Я развернул его. Текст был выведен неровными, торопливыми буквами, будто писалось левой рукой или в темноте:

«Берегись змеиной монеты. Не всё золото, что блестит. Тень длиннее ночи.»

Сердце екнуло. Змеиная монета. Как змея на рукояти кинжала убийцы? Тень длиннее ночи… Как та тень у окна тогда? Или… как Варлам? Предупреждение? Но, от кого? Или… ловушка? Приманка, чтобы заманить меня в темноту, где длиннее тени?

Я сжал пергамент в кулаке, глядя в темнеющее окно. Данные не лгут. Но люди… люди лгут. Предупреждают. Предают. Игроков на этом поле становилось все больше. И их мотивы были скрыты туманом, гуще чернолесского. Кому верить? Что значит «змеиная монета»? И главное — кто бросил эту записку в моей горнице?

Глава 10

Великий Зал терема горел огнями. Сотни лучин, вбитых в стены, отражались в полированных медных чашах, разливая теплый, трепещущий свет. Длинные столы ломились от яств: дымящиеся окорока, целые жареные лебеди с перьями, пироги размером с щит, кубки с темной медовухой и искрящимся вином. Шум стоял оглушительный — смех, крики, звон кубков, перебранки пьяных гостей, визгливые переборы гусляров. Пир в честь моего «чудесного выздоровления». Инициатива Сиволапа. «Чтобы народ видел силу и единство удела», — сладко улыбался он. Змея в человечьем обличье.

Я сидел во главе главного стола, в резном княжеском кресле. Оно жалило спину, как пытка. Прежде чем войти в зал, я выпил настойку, которую тайком дала Мавра — «для бодрости духа». Она жгла желудок, но притупляла дрожь в коленях. Хотя, не полностью.

Слева от меня, на почетном месте, восседал Сиволап. Он улыбался, обменивался любезностями, поднимал кубок в мою честь. Его слова лились, как яд: «Взгляните на нашего княжича! Встал с одра смерти! Чудо! Настоящее чудо! Черный Лес возрождается!» Его глаза, эти узкие щелочки, скользили по мне, оценивая бледность, замечая, как я еле держу тяжелый серебряный кубок. И в них читалось одно: «Скоро, щенок. Скоро ты свалишься с этого кресла навсегда».

Справа — Гордей. Он сидел мрачно, лишь изредка отхлебывая квас из глиняной кружки. Его топор лежал рядом на полу. Рука на рукояти. Он не пировал. Он охранял. Его угольные глаза метались по залу, выискивая угрозы. Дуняша и Мавра стояли у стены в тени колонны. Дуняша — бледная, с огромными испуганными глазами. Мавра — непроницаемая, но ее пальцы нервно перебирали складки передника.

А прямо напротив, через стол, восседал Людомир. Боярин-кабан. Он уже был пьян. Очень пьян. Его лицо пылало багровым румянцем, пот стекал по лысеющему черепу, а маленькие глазки налились кровью. Рядом с ним валялись пустые кувшины вина. И Сиволап методично подливал ему еще, шепча что-то на ухо, кивая в мою сторону. Людомир хрипел, смеялся громко и фальшиво, швырял кости под стол.

— … а я тебе говорю, Сиволап, — вдруг рявкнул Людомир, его голос перекрыл гул зала. Он встал, пошатываясь, и тыкал толстым пальцем в мою сторону. — Чудо-то чудо! Только вот… где ж сила княжеская? А? Князь должен силой блистать! А он… — он фыркнул, оглядев мою фигуру с преувеличенным презрением, — … как тростинка! После яда-то совсем сопляк стал! Какой из него правитель? Ну-ка, княжич! — он стукнул кулаком по столу, опрокидывая чей-то кубок. — Докажи! Докажи, что ты не сопляк! Что кровь Святослава в тебе течет!

Затихли даже гусли. Все взгляды устремились на меня. Сиволап делал вид, что пытается утихомирить Людомира, но его улыбка стала шире. Ядовитее. Ловушка захлопывалась.

— Что предлагаешь, Людомир? — спросил я, заставляя голос звучать ровно. Спокойно. Хотя внутри все сжалось в ледяной ком.

— Что? Да что угодно! — Людомир осклабился, показывая желтые зубы. — Силачом посоревнуйся! Или… — его глазки сверкнули злобным огоньком, — … кабанчика зарежь! Вот, гляди! — Он указал на огромную, дымящуюся тушу кабана на серебряном блюде в центре стола. — Возьми топор! Отсунь башку одним ударом! Как полагается мужчине! Как князю! А? Сможешь, щенок? Или ручонки дрожат?

В зале замерли. Даже пьяные притихли. Это был прямой вызов. Отказ — позор навеки. Согласие… Да я едва ложку держу! Топор? Я и молоток толком не подниму! Сиволап наблюдал, как кот, готовый сожрать мышь.

Мышечная память Артёма Соколова кричала: «Анализируй! Ищи уязвимость!» Его тело — Яромира — цепенело от страха. Но где-то в глубине, в тех самых мышцах, что дрожали, жило другое знание. Знание меча. Тренировки.