— прошипел я. — Вранье. Сплошное вранье. Сиволап… он не просто ворует. Он систематизировал воровство! — Я ткнул пальцем в разложенные передо мной листы. — Вот смета расходов на дружину. По документам — содержание пятидесяти ратников. А вот — список самих ратников и выдачи им провианта. Их тридцать два! Тридцать два, Мавра! Остальные восемнадцать — призраки, чье жалование и довольствие оседает где? В кармане Сиволапа!

Мавра присвистнула тихо, подходя ближе. Ее глаза сузились, изучая мои пометки.

— А это? — она тронула другой лист.

— Налоги с купцов. По реестру воротной пошлины — в город за неделю зашло двадцать три купеческих обоза. По отчету Сиволапа о сборах — упомянуто пятнадцать. Куда делись сборы с восьми? И почему цены на пошлину для «неучтенных» обозов в его бумагах ниже базовых? Откаты. Чистые откаты.

— А доходы с лесных угодий? — спросила Мавра, ее голос стал жестким. — Лесники жаловались, что Сиволаповы люди рубят дуб вековой без спросу…

— Вот! — Я швырнул перед ней еще один лист. — Официально — заготовка дров для терема. Объем… смехотворный. А по факту… — Я достал из груды засаленную дощечку с зарубками. — Это от лесника Корнея. Тайком вел учет. Только за прошлый месяц ушло дуба и сосны на три барки! На постройку кораблей или продажу. Где деньги, Мавра? Где⁈

Она молча смотрела на разложенные улики. На мою трясущуюся от ярости руку. В ее глазах читалось не только понимание масштаба воровства, но и… тревога.

— Силен стал, княжич, — тихо сказала она. — Глаз острый. Но… Сиволап не дурак. Он прикроется. Поддельными расписками. Свидетелями купленными. А ты… — она посмотрела на мою бледность, на круги под глазами, — … ты еще не окреп. Не рвись сразу на медведя.

— Не на медведя, — я встал, опираясь на стол. Голова закружилась, но я устоял. — На лиса. И у меня есть клыки. Данные, Мавра. Цифры. Они — мой меч и щит. Он думает, что я слабый мальчишка? Пусть попробует объяснить эти нестыковки! Завтра. На Совете же. Он хотел проверку? Он ее получит!

* * *

Атмосфера в Советной Палате на следующий день была тяжелее, чем вчера. Воздух звенел от невысказанных угроз. Сиволап сидел напротив, его лицо — непроницаемая маска вежливого внимания. Но в его глазах, когда они скользили по мне, была ледяная ненависть. Людомир ерзал на месте, похрюкивая, как не в меру раздразненный вепрь. Твердислав потел, несмотря на прохладу.

Сиволап докладывал снова. О торговле. О «непредвиденных расходах» на охрану границ удела. О том, как «мудро и экономно» он управляет хозяйством в отсутствие полноценной власти княжича. Его слова текли гладко, как промасленные.

— … и потому, учитывая все трудности и необходимость сохранения стабильности удела, — он сделал паузу, глядя прямо на меня, — мы вынуждены констатировать, что текущих доходов хватает лишь на поддержание текущего положения. О каких-либо новых тратах, тем более на… укрепление дружины или бессмысленные починки, речи идти не может. Стабильность — превыше всего.

Стабильность. Его любимое слово-прикрытие. Прикрытие для воровства, застоя в их власти. Я ждал этой фразы. Вчерашняя ярость сжалась внутри в холодный, отточенный клинок. Я не стал ждать ни секунды.

— Стабильность? — Мой голос, хрипловатый, но на удивление громкий, разрезал его сладковатую речь. Все взгляды резко устремились на меня. — Стабильность чего, боярин Сиволап? Стабильность ваших личных доходов?

В палате ахнули. Сиволап не дрогнул, лишь бровь чуть поползла вверх.

— Княжич? Я не понимаю ваш намек. Я говорю о стабильности удела, о благополучии всех его жителей…

— О каких жителях? — Я перебил его, вставая. Слабость подкашивала ноги, но я уперся руками в стол. — О тех тридцати двух ратниках, что реально состоят на службе, в то время как по вашим отчетам их пятьдесят? Или о восемнадцати призраках, чье жалование стабильно оседает в вашем кармане? Это их благополучие вы обеспечиваете?

Шум. Перешептывания стали громче. Людомир побагровел.

— Ты что, щенок, боярина честного порочишь⁈ — рявкнул он, стуча кулаком по столу. — Цифирьки свои умные принес⁈ Да ты сам еле держишься! Сидишь тут, трясешься! Какая уж тут власть? Ты и кафтан-то княжеский с трудом носишь!

Его грубость, его попытка ударить по самому больному — по моей физической слабости — должны были сломить. Но они лишь добавили масла в огонь. Я повернулся к нему всем телом. И улыбнулся. Холодно. Намеренно.

— Если я так слаб, Людомир, — произнес я четко, глядя ему прямо в его маленькие, налитые кровью глаза, — почему твой голос дрожит? Как у побитого пса?

Тишина. Абсолютная. Людомир замер. Его лицо стало пунцовым, рот открылся… и закрылся. Ни звука. Только слышно, как у него хрипит в груди. Его свиные глазки метнулись к Сиволапу — ища поддержки, приказа? Но Сиволап сидел неподвижно. Его лицо оставалось каменным, но его глаза… Его глаза сверлили меня. Не просто с ненавистью. С переоценкой. С пониманием, что перед ним не просто ослабленный княжич. Перед ним противник. Опасный. Непредсказуемый. Игра изменилась. И теперь это была война лично между нами.

Людомир так и не нашелся что сказать. Он фыркнул, отвернулся и сгреб со стола свою шапку.

— Чушь! — пробурчал он, вставая. — Детский лепет! Нечего тут слушать! — И, не глядя ни на кого, он тяжело заковылял к двери. Его уход был громким признанием поражения.

— Боярин Сиволап, — я повернулся обратно к Лису, не давая паузе затянуться. — Вы хотели проверки. Вот мои расчеты. — Я швырнул на стол пару исписанных пергаментов. — Потери составляют не треть, как я вчера сказал по памяти. Почти половину. Половину дани Черного Леса! Объясните. Или готовьтесь отчитываться перед Великим Князем!

Это был блеф. Я не знал, дойдет ли дело до верхов, но Сиволап не мог этого знать наверняка.

Сиволап медленно поднялся. Он не смотрел на бумаги. Он смотрел только на меня. Его улыбка вернулась на уста. Слабая. Ледяная. Без тени тепла.

— Объяснения будут, княжич, — произнес он шелковисто. — Обязательно. Документы ваши… изучатся. Тщательнейшим образом. И виновные… — он сделал многозначительную паузу, — … будут найдены. Не сомневайтесь. — Он поклонился, чуть склонив голову — насмешливо коротко. — С вашего позволения, дела удельные не терпят отлагательств.

Он вышел неторопливо, не оглядываясь. Остальные бояре зашевелились, забормотали и поспешили ретироваться вслед за ним. Через минуту палата