Марена. Высокая, сухопарая фигура, закутанная в плащ из грубой, темной, почти черной ткани. Капюшон глубоко натянут на голову, скрывая большую часть лица. Видны были лишь острый подбородок, бледная кожа и губы — тонкие, бескровные, сложенные в подобие улыбки, в которой не было ни капли тепла. Она несла с собой странный запах — смесь прелой листвы, сухих трав и чего-то острого, металлического. Как будто входила не человек, а сам Черный Лес в обличье старухи.

Она остановилась посреди комнаты. Ее невидимый взгляд скользнул по мне, от макушки до кончиков дрожащих пальцев. Мне стало не по себе. Казалось, она видит не только мое тело, но и что-то внутри. Ту слабость. Тот страх. Ту чужеродную сущность, Артёма, застрявшую в княжиче.

— Так вот он какой, — проскрипел ее голос. Сухой, как осенний лист под ногой, лишенный интонаций. — Яромир Игоревич. Княжич, что ускользнул от Ярополковой чаши и ночного ножа. Дважды смерть обманул. Хитёр. Или везуч.

Я попытался выпрямиться, собрать остатки достоинства.

— Марена? Ты… можешь помочь?

— Помочь? — Она издала короткий, сухой смешок. — Помочь можно псу породу сменить или девке от любовной тоски избавить. Тебе, княжич, не помощь нужна. Требуется… чистка. Скверну из костей выжечь. Яд, что гложет изнутри, как червь под корой.

Она сделала шаг вперед. Дуняша взвизгнула и прижалась к Мавре.

— А плата? — спросил я, глядя на ее скрытое капюшоном лицо. — Что ты хочешь?

— Плата? — Она снова скрипнула. — Плата проста. Абсолютное доверие. Ты отдаешься в мои руки. Без вопросов. Без страха. Без попыток понять. Доверие, княжич. Или иди умирать потихоньку. Выбор за тобой.

В горнице повисла тягостная тишина. Слышалось только тяжелое дыхание Дуняши. Мавра стояла неподвижно, ожидая моего слова. Адреналин ночной схватки давно выветрился. Осталась только выматывающая слабость и леденящее понимание: я в тупике. Без сил я — легкая мишень. Эта… женщина… предлагала шанс. Опасный, темный, но шанс.

— Хорошо, — выдавил я. — Делай что должна. Доверяю.

Капюшон Марены чуть дрогнул. Казалось, она кивнула.

— Тогда начинаем. Ложись. И выброси эту змеиную игрушку. Она здесь лишняя.

Я машинально убрал кинжал под подушку. Улегся на жесткую постель, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Абсолютное доверие. Легко сказать.

Марена подошла к столу, сбросила с плеч свою сумку из грубой ткани. Оттуда она извлекла нехитрые, но странные предметы: пучки сухих трав, связки корешков, маленький глиняный горшочек, наполненный чем-то темным, и… тонкий, искривленный нож из темного камня или кости. Дуняша ахнула.

— Мавра, — скрипучий голос не терпел возражений. — Воды горячей в таз. И увести девицу. Ей тут не место.

Мавра, не говоря ни слова, схватила за руку дрожащую Дуняшу и вывела из горницы. Дверь снова мягко щелкнула. Мы остались вдвоем. Со странной ведьмой и моим страхом.

Марена придвинула таз с водой, которую Мавра успела принести, и начала бросать туда травы. Горьковато-пряный запах усилился, заполняя комнату. Она что-то бормотала под нос — не слова, а странные, гортанные звуки, похожие на шум ветра в кронах. Потом взяла каменный нож.

— Руку, — приказала она.

Я протянул ей левую руку. Она схватила ее сильнее, чем я ожидал. Ее пальцы были холодными и шершавыми, как кора. Каменный нож скользнул по внутренней стороне моего предплечья. Острая, жгучая боль. Я вскрикнул. Темная кровь хлынула струйкой прямо в таз с травяным настоем. Она шипела и пенилась, как кислота.

— Лежи, — проскрипела Марена, удерживая мою руку над тазом. Ее бормотание стало громче, настойчивее. Вода в тазу стала темнеть, приобретая мутный, грязно-зеленый оттенок. Я чувствовал, как вместе с кровью из меня уходит… что-то постороннее. Не просто кровь. Какая-то тяжесть. Липкая, ядовитая грязь, засевшая в костях. Головокружение усилилось, мир поплыл. Но странным образом — боль от пореза была единственной четкой точкой в этом тумане.

Она отпустила мою руку. Из пореза все еще сочилась кровь, но медленнее. Марена схватила пучок другой травы, смяла его в ладонях до появления сока — едкого, терпкого — и прижала к ране. Боль сменилась леденящим холодом. Она снова забормотала, проводя руками над моим телом, не касаясь. Ее пальцы чертили в воздухе сложные, невидимые узоры. Воздух вокруг нее словно вибрировал.

Я ощущал жар. Не снаружи. Изнутри. Как будто кто-то разжег маленькое пламя в самой сердцевине моей слабости. Оно горело, выжигая остатки холода, дрожи, той ужасной «ржавчины», о которой говорила Мавра. Было больно. Жарко. Невыносимо. Я застонал, пытаясь вырваться, но ее невидимые руки будто пригвоздили меня к кровати.

— Доверие, княжич! — ее громкий голос прорезал жар и боль. — Или хочешь сгореть?

Я стиснул зубы. Вцепился пальцами в грубое одеяло. Доверие. Без вопросов. Я зажмурился, отдавшись волне жара. Горело все. Кости. Мышцы. Даже мысли. Казалось, я вот-вот превращусь в уголек. И вдруг… прорыв.

Как будто лопнул огромный, гнойный пузырь внутри. Жар схлынул, сменившись волной…прохлады. Чистоты и силы. Дрожь пропала. Слабость отступила, как отлив. Я сделал глубокий вдох — и воздух впервые за все время в этом теле не резал легкие, а наполнял их свежестью. Я открыл глаза.

Марена стояла у таза. Вода в нем была черной, густой, как деготь, и пузырилась, издавая тихое шипение. Она смотрела на меня из-под капюшона. Глаз не было видно, но я чувствовал ее взгляд. Оценивающий. Как ученый, наблюдающий за удачным экспериментом.

— Ну вот, — проскрипела она. — Черви выжжены. На время. Тело твое теперь почти здорово. Но помни, княжич. — Она сделала шаг назад, к сумке. — Смерть не ушла. Она прильнула к твоей тени. Она терпелива. И у нее длинные руки. Яд был лишь началом. Нож в ночи — лишь пробой. Будь готов.

Я сел на кровати. Не шатаясь. Без боли. Я чувствовал стальные, тренированные мышцы. Чувствовал кровь, бегущую по венам. Чувствовал невероятную, забытую ясность мысли. Это было… невероятно.

— Спасибо, — выдохнул я искренне. — Я… чувствую себя… живым.

Она фыркнула.

— Благодарности потом. Если выживешь. Доверие, княжич, — это не разовая плата. Это путь. Мои глаза будут на тебе. Мои уши будут слышать твои шаги. А когда придет время… потребую своего. Понял?

«Своего». Что? Когда? Загадки. Всегда загадки. Но сила, пульсирующая в моих жилах, была реальна. Я кивнул.

— Понял.

Она резко развернулась, накинула плащ, который итак был на ней, и направилась к двери. Ни кивка на прощание. Ни