Савин еще раз вскинул башку кверху.

Пора возвращаться. Все-таки осень на дворе и ночи прохладные. Или это он разгоряченный еще?

Губы сами растянулись в улыбку. Как дурак стоит тут в темноте, зубы сушит.

А что ему не сушить-то? Он счастлив…

Когда за последние годы он испытывал нечто подобное? Владимир не помнил.

Нет, все-таки охрененно, что он встрял.

В свою красивую соседку.

Кольцо завтра подарит, на сегодня, кажись, эмоций хватит.

Или с утра на пальчик ей наденет, пока она просыпается… Поймает нужный момент.

А что, романтик он, в конце концов, или нет?

ЭПИЛОГ

Это было адски больно. Ее тело разрывалось на части, распадалось на атомы, теряло себя в огненной волне, накатывающей снова и снова. Но где-то на краю сознания, в узкой полоске света между схватками, жило знание, что так и должно быть. Так надо.

– Милая, давай… Давай, хорошая…

– Тася, мальчик… – Голос акушерки прозвучал откуда-то издалека, но слово ударило в самое сердце.

Боже. Мальчик.

Она не успела вдохнуть, не успела осознать, не успела заплакать.

– Тася, еще надо…

– Да…

Тася выдохнула она, не спрашивая, что надо еще.

Она знала...

Через пять минут родильную палату разорвал еще один детский крик. Тонкий, звонкий, требовательный. И этот крик, без преувеличения и пафоса, стал самым прекрасным звуком в ее жизни. Потому что в нем была жизнь. Две жизни. Мальчик. И девочка. Двойня.

Слезы хлынули сами, застилая глаза, скатываясь по вискам в волосы, смешиваясь с потом и болью, превращаясь в чистое, прозрачное счастье. Тася всхлипывала, не в силах остановиться.

И это были не рыдания усталости. Это была благодарность, разрывающая грудную клетку.

Она это сделала. Нет. Не так.

Они это сделали. Она и Володя.

Ее муж. Который девять месяцев поправлял ей подушку, когда токсикоз не давал встать. Который, она знала это сто процентов, матерился про себя, но лично отправлялся к соседке за клубникой в десять часов вечера или искал по поселку малосольные огурцы, будь они неладны.

Который ни разу не усомнился, когда сомневалась она.

Который держал ее руку всю дорогу до больницы и отпустил лишь тогда, когда ее увезли на каталке.

– Мамочка, кого вам первого положить на грудь?

Тася сквозь пелену слез, сквозь ватную тишину после шторма, прошептала едва слышно:

– Обоих.

– А удержите? А давайте мы сразу и папочку пригласим? Пригласить?

Она порывисто кивнула, боясь, что, если откроет рот, разрыдается в голос.

Да… Да… Сто тысяч «да».

Владимир вошел в палату. Бледный, взволнованный, с расфокусированным взглядом человека, который только что пережил собственное сражение и не верил, что уцелел. Волосы взлохмачены, словно он провел эти часы не в коридоре, а под шквальным огнем. И в глазах у него… тоже влажность?

– Вова! – Дарина, возникшая за его спиной, сунула ему в руки огромный букет.

Он взял его машинально, растерянно оглядываясь, как будто не понимал, зачем ему цветы и куда их девать.

– Жене дари! – пришел на помощь Адам.

Кажется, Костровский фыркнул:

– Сам давно таким был?

Тася протянула руку. Ее пальцы, обессиленные, дрожащие, потянулись к нему, подзывая, притягивая.

Иди сюда. Ближе. Совсем рядом.

За его спиной маячили все. Костровские. Ярловы. Терлоевы.

Целая делегация родных, иначе и не скажешь. Они пришли все, иначе и быть не могло.

Потому что так у этих парней заведено.

Тася до сих пор не верила, что ее окружают эти потрясающие люди.

Один человек когда-то пытался лишить ее едва ли не всего. Надежды, веры, ощущения себя женщиной. Другой, тот, кто сейчас осторожно приближался к ее кровати с огромным букетом в руках, дал ей то, о чем она боялась даже мечтать.

Любовь, которая не требовала доказательств.

Семью, которая не измерялась кровным родством.

Подруг, которые не отходили от нее все девять месяцев, варили бульоны, вязали крошечные пинетки, спорили о цвете распашонок и по очереди гладили ее по вздутому животу, разговаривая с детьми.

Друзей мужского пола, которые, как она знала точно, сорвутся в любое время суток и в любую непогоду по одному звонку…

Счастье переполняло Тасю. В какой-то момент она перестала стесняться своих слез. Пусть текут, чего уж.

Володя склонился над ней и прижался губами ко лбу. Он долго не отрывался. Тася прикрыла глаза и осторожно втянула в себя любимый запах.

– Спасибо…

Одно-единственное слово от мужа… Такое родное. Долгожданное.

– Смотри, Володь, – прошептала она, чуть указывая на деток, – какие они у нас хорошенькие.

Он не ответил. Только кивнул. И слеза, которую он так долго сдерживал, скатилась по его щеке и упала на крошечную ладошку его сына.

КОНЕЦ