кстати, успешно как-то перелезла. Подумать только. Додумалась же в свое время по заборам лазить.

Главное теперь, чтобы детвора в школе не узнала, иначе приколов не оберется. Особенно от старшеклассников. Те и так слишком «активно» уделяли ей внимание. Иногда чересчур.

Тася задержала взгляд на соседском доме дольше, чем полагалось.

И когда только отболит…

Ей не хватало его.

Не только его прикосновений, его грубых рук на своей коже, его голоса.

Ей не хватало его присутствия.

Того, как он стоял на пороге, заслоняя собой весь свет. Того, как его молчание наполняло комнату, делая ее меньше, теснее, будто даже воздух становился гуще, когда он был рядом.

Она закрывала глаза, и перед ней снова возникло лицо Володи с резкими чертами, чуть грубоватыми.

Память услужливо подсказывала детали, от которых по телу пробегали мурашки. Запах его кожи, где древесные нотки смешивалась с чем-то пряным, неуловимо мужским. Она отлично помнило тепло его тела, когда он прижимал ее к себе так крепко, что она едва могла дышать.

И еще был звук его дыхания. Именно звук. Глубокий, протяжный.

Тася тосковала по Владимиру. Сильно.

Это злило. Это бесило. Это заставляло нервничать.

Ну не могло все закончится вот так! Не могло, и все тут. Тася понимала, что ее внутренний протест больше походил на детский каприз.

Она могла десятки раз говорить себе, что между ними не было ничего, кроме секса. Причем, блинский, с денежной благодарностью, от которой ее до сих пор коробило. Не умела она принимать деньги от мужчин в такой форме и не собиралась учиться.

Черт ее дернул тогда ляпнуть в разговоре, что она красивая и этот факт подразумевает решение многих ее проблем. На самом деле она так не думала. Но кого это теперь волновало?

Владимир уехал.

Бабка Люба появилась точно из пустоты. Или Тася настолько задумалась, что не увидела пожилую женщину?

– Доброго денечка, Таисия Александровна. – Бабка задорно ей подмигнула.

– Скажете тоже, баб Люба…

– А что? Моя матушка рассказывала, что раньше в деревне, когда учителя шли, даже старики почтенно снимали шапки и кланялись.

– Когда это было. Сейчас, если ученик учителя матом не обложил, считай, день удачный.

– О да, они могут. Пройдутся вкось и вкривь.

– Еще как могут. Будем пополнять словарный запас. – Тася подмигнула соседке.

– Пополнять она собралась… Не положено! Да и вообще! Не любят мужики, когда девицы-красавицы матом ругаются.

На последнее замечание Тася ничего не сказала.

Был тут один матерщинник…

– Твой-то не объявлялся? – продолжила баба Люба как ни в чем не бывало. – Я имею в виду не муженька, а этого...

На ее морщинистом лице оживились накрашенные брови, которые поползли вверх, как две черные гусеницы.

Тася почувствовала, как по щекам разлился жар, но сделала вид, что не понимает, о чем зашла речь. Точнее, о ком.

– Какого «этого», баба Люба?

Старуха фыркнула, махнув рукой так, что зазвенели браслеты.

– Да брось, милая! Про Владимира я говорю. Ну а что. Мужик хороший. Интересный, я бы даже сказала. Правда, надо узнать какие у него дела с теми молодцами с автоматами… А так… Интересно, конечно. – Она даже поцокала языком.

И не поспоришь. И не опровергнешь. Видела же, как она к нему в гости ходила. На «чай».

– Я ничего про него не знаю. – Тася сдержанно улыбнулась.

Бабушка махнула рукой.

– Узнаешь еще. Тут Нинка вчера божилась, что машину его видела…

Сердце Таси споткнулось в груди.

– Машину? Владимира?

– Ну да!

– Странно. Я не видела.

– Объявится. Не тужи.

– Да и не объявится… Что ж теперь.

– Э-э нет! Так дело не пойдет. Ты можешь ночами в подушку реветь, а бабе Любе врать не надо! Баба Люба жизнь прожила и знает, что и как…

– Пойду я, баба Люба. Уроки проверить еще надо.

– Как тебе в школе-то? Нравится хоть?

– Нравится.

Тася всю тропу от дома Владимира до своего старательно удерживала себя от того, чтобы не обернуться и не посмотреть на калитку, ворота и высокий забор.

Могли ли ошибиться местные женщины и принять чужую машину за «монстра» Владимира? Могли… Запросто. Отчего же тогда сердце заходится в истерике?

Тася хотела любить. Снова… Разве это плохо?

Тася не думала, что полюбит. Вот так... Тем более взрослого мужчину. Загадочного мужчину, явно с непростым прошлом. Она общалась с ровесниками Владимира, и никогда ни с кем у нее не было проблем. У нее не было проблем и с Владимиром. А что было? Договоренность? Пф-ф.

Тася скинула туфли и прошла в дом.

Так, первым делом чайник. Надо поесть. Потом уже все остальное.

Она положила тетради на стол, который организовала под рабочий. Ей на днях должен прийти доставкой хороший компьютерный. С Ваньком на пару будут собирать.

Прежде чем приступить к ужину, Тася прошла в ванную. Что-то вспотела она, позвоночник весь мокрый. Скинув одежду, она встала в ванну и переключила кран на лейку. Душ ей точно не помешает.

После ужина села проверять контрольную.

Н-да, детки, конечно, жгли. Кто-то старательно отказывался усваивать полученный материал. Ничего, закрепим…

Люди уверены, что в современном мире нельзя быть мягкой. Надо быть твердой. Как бетон, например. Тася не хотела быть «бетоном». Ее вполне устраивало то, какой она была.

И пошли к черту те, кто думал иначе.

Тася любила свою жизнь именно такой, какой та выходила. И себя она любила такой, какой была.

В этом есть что-то странное, противоречащее амбициозным товарищам? Пусть эти товарищи идут... ну, далеко пусть идут.

По улице проехала машина. Потом еще одна.

Тася вздохнула и встала. Зачем?.. Кто ж знает.

Она в целом склонна делать опрометчивые поступки, правда же? Ноги сами понесли к окну. А может, сказывается поселковый образ жизни. Тут же все любопытные. Всем все надо знать. Так и она.

На самом деле, тотальным любопытством Тася не страдала.

И никого она не ждала, правда же?

А подойти и посмотреть, у кого остановилась машина в девять часов вечера, – это предосторожность. И только. Соседи еще помнили те «маски-шоу», что случились месяц назад. Разговоров-то было.

И ладно бы Владимир после них остался. Куда там… Уехал. Утром ли, ночью, Тася не знала. Не слышала. Хотя должна была бы…

Когда подобные мысли начинали посещать ее буйную головушку, она себя тормозила. На первый план выходила ее ироничная часть. Много он о себе рассказывал? Или