другое: пелена, на многие годы окутавшая ее душу, внезапно спала. Математика, державшая ее в плену столько лет, распахнула перед ней двери, сказав: иди, ты свободна. Мир, который столько лет представлялся ей источником хаоса и беспощадности, казался простодушным наивным ребенком, чья голова набита множеством глупостей. Вдохновенные глаза старшеклассников из нижегородского и московского интернатов искупили и сплетни, и мелкие страсти большой математики. Пока дети смотрят на мир такими глазами, он будет незыблем, думала Таня и улыбалась про себя. В конце концов ее детские подозрения, что мир глубоко прекрасен, оказались чистой правдой. А мелочи и недоразумения можно и простить.

Она стала часто заходить к стареющему Маркову, у которого тяжело болела жена. Приносила цветы и продукты, набивая вечно пустой холодильник стариков, готовила им французские блюда, с удовольствием погружаясь в мир женских кухонных хлопот. Марков с женой были всегда рады ее видеть. Они давно привыкли относиться к этой девочке с тяжелым чувством сострадания, настолько беспомощной и пугливой казалась она со своего первого появления у них в гостях много лет назад. Теперь же, закрыв за Таней дверь, они переглядывались и качали головами – бедная сирота превратилась в прекрасную сильную женщину с добрыми глазами.

– Танечка, почему вы не наша дочка, – говорила Вера Михайловна.

– А я и есть ваша дочка, – обнимала ее Таня и с облегчением понимала, что рана, нанесенная ей собственной семьей, наконец затянулась.

И все же самым близким Тане человеком после ее внезапного пробуждения стал Арсений Головин. Между ними возникло нечто вроде безмолвной договоренности – вся научная работа делалась только вместе.

Головин, попрежнему работавший с калибровочными полями Янга – Миллса, все новые повороты логики привычно обсуждал с Таней. Сама Таня приносила ему на проверку конспекты лекций, которые готовилась читать на Западе. Обо всем этом они говорили во время долгих прогулок по Москве или поездок по маленьким тихим городам вроде Коломны или Зарайска, где Таня никогда не бывала. Подолгу засиживались в кафе, вели бесконечные разговоры о квантовых эффектах и суперпозиции, которая почемуто не работала для нелинейных уравнений Янга – Миллса.

Они так сблизились, что их мысли, казалось, продолжали одна другую. Точно теннисисты на корте, они посылали друг другу мячи. Пока мяч находился в воздухе, игра, наука и жизнь могли продолжаться.

Глава 48

Однажды в конце теплого московского сентября они сидели в кафе на Маросейке. Таня только что вернулась из Принстона, где ее лекции имели бешеный успех. Ее снова мучили журналисты, но она привычно сводила все личные вопросы к чисто математическим рассуждениям.

– Ты знаешь, – вдруг сказала она, – я уйду из науки.

Головин поднял на нее глаза.

– Я читала лекции и вдруг поймала себя на том, что во мне больше нет математики, – объяснила Таня. – Я ее понимаю, да. Но… как это объяснить, во мне уже нет новой математики. Дверь закрылась. Я ничего не могу и уже не хочу.

– Что же ты будешь делать? Что, если не математика? – спросил Головин.

Таня в ответ пожала плечами и улыбнулась.

– Мне кажется, я по природе не про математику, по крайней мере, не только про нее. Она была моим спасением. Но теперь мне не надо спасаться. Скажем, я перескочила в другую квантовую реальность. А там простая человеческая жизнь. Я больше не хочу быть ученым.

– Ты не сможешь! – покачал головой Арсений.

– Если я останусь в науке и каждый день буду мучиться оттого, что ничего не могу, будет хуже, – рассмеялась Таня. – Если Институт Клэя не соврет и заплатит мне этот миллион, я его возьму. Считай меня меркантильной, но я его возьму. Куплю под Москвой дом с садом, буду сажать цветы, ухаживать за яблонями. Ну и еще возиться с твоей квантовой физикой. Но математика для меня кончилась. И мне не жаль.

– Не загадывай, – улыбнулся Головин, – ты гениальный математический инструмент.

– Хочешь сказать, что молотку не стать отверткой? Но все не так просто. Я давно об этом думаю. Уйти из науки – это я не сейчас придумала. Я летела в Штаты и както очень ясно увидела свое будущее: лаборатория, все работают, думают, а я сижу свадебным генералом и отвечаю на вопросы журналистов. И вот тут мне стало смешно. Будем считать, что инструмент сломался. Свадебный генерал разводит укроп.

– Давай сначала с суперпозицией разберемся. У меня есть одно подозрение…

И они снова утонули в калибровочных полях. Вышли из ресторана около десяти вечера, изрядно измученные долгим погружением в математический космос. Вокруг была осенняя Москва, заваленная опавшей листвой и полная тонкого запаха прели. Откудато тянуло дымом костра. Они переглянулись и отправились на поиски живого огня, который ктото развел в центре столицы.

Костер обнаружился по соседству, в глубине квартала старых купеческих лабазов и низких приземистых домиков, лепившихся друг к другу в вечном страхе перед близящимся сносом. Посреди дворика, скрытого в сложном лабиринте дряхлых строений, обшарпанных, но крепко укорененных в столичной земле, приютился пересохший фонтанчик. Гипсовая девушка с кувшином сидела на камне у парадного крыльца старой городской усадьбы. Скромный одноэтажный дом в классическом стиле не ремонтировали лет сто. Ступени крыльца совсем обветшали, четыре коренастые колонны у входа были исписаны граффити. Сам дом немного осел с одного края и выглядел сейчас точно офицерская фуражка, лихо сдвинутая набекрень. Два старых фонаря у крыльца давно разбили. Чугунные литые столбы с изысканным ажурным навершием, где когдато висели стеклянные светильники, тускло чернели в свете костра, словно монашеские фигуры в низко надвинутых клобуках.

У огня сидели два парня и девушка; ее волосы, покрашенные в зеленый цвет, странно мерцали в темноте. Когда Головин с Таней подошли ближе, их встретили три пары настороженных глаз.

– Можно мы тут постоим? – спросил Головин. – Хочется посмотреть на огонь.

Один из парней, бритый наголо, с вытатуированной на щеке кровожадной мордой дракона, молча поднялся, вынес из темноты два ящика и поставил перед Таней с Арсением.

– Присаживайтесь. – Несмотря на зверский вид тату, его голос звучал вполне гостеприимно.

Внезапно девушка с зелеными волосами достала изза спины гитару, перебрала струны и запела высоким чистым голосом:

– Ночь плюет на стекло черным.

Лето – лето прошло, черт с ним.

Сны из сукна.

Под суровой шинелью спит Северная страна.

Но где ты, весна?

Чем ты сейчас больна?..

Таня чувствовала на лице жар огня. Костер, разложенный возле облупленного бортика старого фонтана, выхватывал из темноты профиль девушки с кувшином, из которого когдато струилась вода.