записку от него. Но Таня могла думать только о сыне. Другие матери выписывались и уходили из роддома с белоснежными кулечками. Все радовались, но вокруг Тани установилось мрачное молчание. На пятый день заведующая отделением Галина Петровна, высокая строгая женщина лет сорока, пришла в палату сама:

– Татьяна Глебовна, у меня плохая новость. У вашего ребенка во время родов произошло обвитие пуповиной. Это бывает. Мозг мальчика не получал достаточно кислорода. Сейчас он в коме, мы пытаемся ему помочь.

Таня почувствовала, что сознание покидает ее.

– Что… Что значит в коме? – пробормотала она.

Таня вглядывалась в лицо Галины Петровны и видела в ее глазах ту разновидность сочувствия, с каким сообщают о смерти близких.

– Мы делаем все возможное, но… – врач отвела глаза, – есть большая вероятность, что произошло глубокое угнетение головного мозга.

– Что?.. Все же было нормально. Мальчик пил молоко… Я не понимаю.

Галина Петровна тяжело вздохнула.

– Возможно, мозг вашего ребенка уже умер.

Таня снова хотела чтото спросить, но осеклась.

– Есть надежда? – наконец выдавила она.

– Есть. Посмотрим на динамику. Но, – твердо добавила Галина Петровна, – вам надо готовиться к худшему.

Она еще чтото говорила, но Таня уже не понимала. Она погрузилась в забытье, где не было ни звуков, ни чувств. Ребенок, ее маленький Андрюша, был чемто вроде ниточки, которая все минувшие месяцы накрепко привязывала ее к миру и к жизни. Если ниточка оборвется, эта связь пропадет. Нет, Таня не хотела умереть. Она лишь понимала, что без Андрюши ее ждет полное и абсолютное одиночество.

Прошел день. Потом еще один. Тане давали какието лекарства. Она пила таблетки и погружалась в тяжелый сон без сновидений, который больше походил на обморок. Через три дня ей сказали, что ее мальчик умер.

Таня вышла из больницы только на десятый день. У дверей роддома ее ждали Шамир, Козинцев и Марков. Они уже все знали, но все равно зачемто принесли цветы. Таня видела все вокруг точно изпод толщи глубокой стоячей воды. Она едва узнала знакомые лица. Поднимаясь на лифте, Таня почти теряла сознание. Дома ее тут же уложили на диван. Возвращение в пустую квартиру означало, что дверь захлопнулась, она снова оказалась в ловушке жизни. Невыносимая тяжесть давила на нее. Казалось, что встать и выпрямиться уже невозможно.

Шамир остался, остальные уехали. Две недели Дима спал на кухне, готовил еду и кормил Таню с ложечки. Постепенно к ней стала возвращаться жизнь или хотя бы ее видимость. Она вставала с постели, добредала до книжного шкафа и уносила на диван книги по физике и теории поля. Присутствие Шамира ее тяготило. Она упорно молчала. К концу второй недели она стала выходить на кухню и готовить сама, хотя холодильник был забит кулинарными шедеврами от Шамира. Только тогда Дима решился оставить ее наедине с самой собой.

Таня читала «Квантовую механику» Ландау и плакала. Слезы заливали страницы с формулами, но она почти не замечала этого. Печаль, прораставшая в ней с детства, распускалась внутри огромным черным цветком – прекрасным и безнадежным. В ней жила только мысль, ее математика, хрустальная и совершенная. Эта математика быстро скинула пелену седативных препаратов и снова заработала с безупречной точностью машины Тьюринга. Более того, в безвоздушном пространстве окружающей Таню смерти мысль как будто освободилась от всего, что прежде сковывало ее. Вокруг был лишь холодный космос математической логики.

Через три месяца Таня снова стала приезжать в «Инфосистему» и в родную лабораторию. Она выглядела странно, а для тех, кто знал ее раньше, и страшно. Щеки ввалились, глаза запали, одежда висела мешком, а волосы она обрезала дома ножницами, и ее красивое лицо обрамляли теперь неровные пряди. Она избегала людей, а если ктото обращался к ней, молча отворачивалась и уходила.

Однажды Арсений Головин положил на стол Маркова свежий номер «Журнала вычислительной математики». На 77й странице была опубликована статья некоего Михаила Кречинского из Математического института Стеклова, в которой автор от своего имени излагал результаты Таниной диссертации. Статья в точности повторяла логику ее рассуждений годовой давности. С тех пор Танин подход сильно изменился, но статья Кречинского явно опиралась на наброски ее работы, пропавшие после отъезда Светланы. Марков был вне себя, но Таня дописывала последние страницы диссертации и, казалось, просто не услышала новость про украденную у нее работу. Однако Марков решил бороться и написал в редколлегию журнала обличительное письмо, где настаивал на авторстве Тани. В математических кругах разыгрался скандал. В пользу Белоиван говорил тот факт, что Кречинский никогда прежде не занимался этими проблемами, а подписанная его именем статья выдавала не случайное увлечение, а многолетнюю системную работу. Институт Стеклова тем не менее стал на сторону своего сотрудника, который, как выяснилось, готовился к защите докторской по той же теме.

Марков настоял, чтобы Таня написала статью для того же журнала, предложив другой, куда более глубокий вариант разработки темы. Публикация нужна для защиты, и Таня не стала спорить. Статью Кречинского она не упоминала, но математическое сообщество признало: рассуждения Белоиван куда убедительнее. Так имя Тани внезапно вышло за пределы лаборатории Маркова. Она уже была автором двух статей: в крупном зарубежном и российском журналах.

Между тем Таня с трудом заставляла себя выйти из дома и старалась поскорее вернуться обратно. Работа в «Инфосистеме» и подготовка к защите превратились в тяжелую обязанность. Мозг жил как будто отдельно от нее, производя необходимые операции. Только когда она усаживалась на кухне и погружалась в свою собственную, личную математику, она понимала, что свободна. Ни прошлого, ни будущего не существовало. Воспоминания были ампутированы. Та же участь постигла и чувства. Люди и вовсе исчезли с горизонта. Ее завтраки, обеды и ужины состояли из бутылки кефира и хлеба. Вкусы, запахи, желания – ничего этого не было. Вместе с ними пропал и страх. Однако даже математика не приносила покоя. Мысль, заключенная в клетку логического космоса, стала острее, но потеряла головокружительную непредсказуемость, которую так любила Таня.

Теперь эта мысль действовала как компьютерная программа: бесконечная лента с битами информации монотонно раскручивалась в Таниной голове. Считался один бит – машина перешла в новое состояние, считался другой – состояние изменилось, и так до бесконечности. Таня понимала, что к прорывам нолики и единицы в ее голове не приведут. Но любой шаг в сторону казался источником разрушающего хаоса. Впрочем, выход из тупика был. С тех пор как в ее рассуждения ворвалась физика, математика настойчиво требовала смены вектора. Этим Таня и занялась – меняла вектор, добавляя в привычную логику физические сущности, осваивая новые формы реальности.