статья профессора Георгиу Попандопулоса из Мичиганского университета. В статье Попандопулос заявлял, что инициированная им проверка доказательства Белоиван выявила множество ошибок. На основе этого анализа он и его ученики предлагают свое собственное доказательство, полностью верное. Таня неделю изучала статьи грека, пока не убедилась, что он только заполнил очевидные пробелы в ее рассуждениях. Попандопулос почти дословно восстановил первый вариант ее статьи и пытался выдать его за собственную работу.

Легкость и свобода, которые Таня испытала в Лондоне, быстро забылись. Она была в отчаянии. Задача неравенства классов, которой она занималась последние лет пятнадцать, слишком много для нее значила, чтобы равнодушно смотреть, как научное сообщество втаптывает в грязь ее результаты, даже не удосужившись в них разобраться. Дело осложнялось тем, что новой задачи у Тани не было. Она жила только ожиданием – когда можно будет наконец рассказать о доказательстве с трибуны и ответить на вопросы. Ей казалось, что не статья, не формальная публикация, а именно ее живое выступление должно поставить точку в этой изрядно затянувшейся истории.

Кончилось тем, что Таня снова легла на диван, перестала есть, смотрела в потолок и изредка плакала. Каждый день заезжал Головин, стучал, звонил, но она не отзывалась. Математика, прекрасная, совершенная, страстная в утверждении истины, та самая математика, которой она служила столько лет, оказалась страной, населенной не людьми чести, а глупыми самодовольными пингвинами. Тогда зачем это всё, думала Таня. Наука – не концерт самодеятельности, где всем положена грамота за участие. В математике важно не участие, а истина. Увы, пока эту истину мировое научное сообщество не искало. За полгода никто не обнаружил в работе ни одной ошибки. Обсуждение свелось к сплетням и домыслам. Девушка из России, которая смогла решить задачу тысячелетия, очевидно, никого не устраивала. Для большой европейской математики она, не учившаяся и не работавшая у мэтров, всего один раз покинувшая пределы своей родины, оказалась слишком молода, слишком неопытна, слишком непрофессиональна и вообще никто. Таких, читала она между строк ироничных комментариев, в большую математику не берут. Путь туда лежит только через международное признание и авторитет в глазах вершителей математических судеб.

Таня с ужасом понимала, что ее мозг, всю жизнь находивший вдохновение и свободу только в формулах, больше не хочет никакой математики.

Спустя неделю похудевшая и осунувшаяся Таня встала с дивана. И тут же позвонила Головину. Услышав ее голос в трубке, тот, неизменно сдержанный, внезапно закричал:

– Что с тобой случилось? Я с ума сходил. Как ты?

Таня и не заметила, как стремительно они перешли на «ты».

– Поплакала, подумала, в общем, оттолкнулась ото дна и всплыла. Можешь приехать?

– Выезжаю. Привезу еду. Я так понимаю, что кефир прокис, а кофе кончился.

– Вези еду. Будем пировать и веселиться.

Через сорок минут Головин звонил в Танину дверь. Она открыла и обдала его брызгами с только что помытых волос. Таня, все последние годы жившая как монахиня, теперь напоминала валькирию: мокрые волосы черными змеями падали на белый махровый халат, глаза сияли, легкая стремительная фигура плясала в солнечных лучах, льющихся из окна. На дворе стояло лето 2001 года. Весь прошедший год Таня, казалось, несла на себе тяжкий груз. Теперь она выпрямилась, точно отпущенная на свободу пружина.

Ветчина, сыр, салаты из коробок были немедленно раскиданы по тарелкам. Из бездонной сумки Головина осторожно выглянуло горлышко «Алазанской долины». Таня выставила на стол чайные чашки – бокалов не было. Веселье Тани быстро передалось Арсению. Так, хохоча и поглощая пищу, они придумали план действий. Решили, что надо писать вторую статью и разнести в пух и прах все сомнительные возражения коллег, а также поставить на место заигравшегося грека. За год ни одна экспертная группа, а их насчитывалось уже четыре, не смогла предъявить ни одного здравого аргумента, опровергающего Танину логику.

Когда Головин собрался уходить, Таня вышла с ним. Было начало июня. Доцветала поздняя сирень, вотвот должен был распуститься чубушник, откудато тянуло безумным ароматом акации. Таня и Арсений, не сговариваясь, неожиданно почувствовали, что в цветах к ним приближается какаято неведомая новая жизнь.

Глава 47

Таня закончила статью с анализом предъявленных возражений и сразу выложила ее в архив МТИ. Не успела она отправить текст, как одна из экспертных групп сделала официальное заявление – в доказательстве Белоиван принципиальных ошибок нет.

Впрочем, это была еще не победа. Разобравшись с формальностями, математики кинулись опровергать квантовую подоплеку Таниной логики.

Таня до неузнаваемости изменилась. Страх, всегда так или иначе осенявший ее мрачной тенью, внезапно исчез. Она как будто выполнила какойто старый договор с жизнью, и жизнь щедро возвращала то, что когдато отняла. Таня дошла до конца пути. Прорвалась сквозь детский ужас, унижение любви, нищету и беспомощность. Доказав проблему неравенства классов, она как будто доказала самой себе собственное право жить.

Таня полюбила долгие прогулки и маленькие ресторанчики, где она часто заказывала кофе и чтото вкусное. В июне оперный сезон заканчивался, и она, хватая с рук билеты, чуть ли не каждый день ходила в Большой слушать, как сплетаются и расплетаются человеческие голоса и мелодии скрипок и флейт. Хаос жизни больше не мучил ее. На рабочую почту приходили приглашения выступить с лекциями в разных университетах мира. Она выбрала Принстон и Кембридж и ждала осени, чтобы улететь на пару месяцев в Штаты и Англию. В лабораторию звонили журналисты с просьбой дать интервью. Математика их не интересовала. Ее спрашивали, что она сделает с милли оном долларов, обещанным Институтом Клэя. Таня мягко улыбалась и вежливо отвечала, что этот вопрос лучше задавать тем, кто представляет себе жизнь как бизнес. Наука устроена иначе, а значит, и этот миллион для нее чистая метафора. Сбитые с толку журналисты настаивали, но она спрашивала, понимают ли они суть задачи о равенстве классов, – и, не дожидаясь ответа, начинала объяснять природу вычислительной математики. Обескураженные журналисты кивали, и Таня видела, как на их лицах все явственнее проступает замешательство – как же это продать читателю?

Вместо привычных оскорблений от коллег в прессе появились пафосные панегирики в адрес Белоиван. Российские авторы обычно нажимали на мощь полученного ею отечественного образования, западные – на уникальность личности гения. Ее фотографии появились на обложках глянцевых журналов. Тане звонили из интернатов, где она училась, поздравляли, приглашали выступить перед старшеклассниками, и она ехала и выступала. Люди, которые до сих пор не обращали внимания на эту плохо одетую серую мышь, теперь рвались знакомиться. Все это вызывало у нее лишь сдержанную улыбку. Никакого удовлетворения от обрушившейся на нее славы она не чувствовала. Чувствовала она