крупнейшими недостатками“. Пафос статьи был направлен против неразоблаченных и недобитых соратников арестованного в Наркомсвязи. Статья твердила о радио, радиосетях, качестве вещания, радиостанциях, радиоузлах, радиослушателеях, негодных репродукторах. Наконец, о радиостанции имени Коминтерна и Октябрьской – главных в стране. Бдительный читатель главной газеты страны мог провести логичную аналогию. В. Шостакович – начальник Всесоюзного радио. Д. Шостакович – композитор и формалист. Смычка и сращивание очевидны. Враги навязывали слушать музыку формалиста в обеденный перерыв в „Рабочий полдень“ и после трудового дня, когда хотелось расслабиться под фокстроты и романсы. Понятно, что здесь не только семейственность, но и вражеская работа. Почему не реагируют руководство, творческие организации, райком партии и НКВД? В. Шостакович действительно оказался относительно близким родственником композитора – его двоюродным братом. Эта статья в „Правде“ заставила Дмитрия Дмитриевиче взяться за перо. Он пишет председателю Всесоюзного комитета по делам искусств при СНК СССР Керженцеву:

11/VII 1937

Ленинград

Многоуважаемый Платон Михайлович

Очень мне хочется написать Вам о событиях, которые произошли со мной за последние дни.

Дело в том, что недавно происходили выборы первого правления в Ленинградском союзе советских композиторов. Когда называли кандидатуры, то в числе других была названа и моя фамилия. Тогда тов. Иохельсон сделал отвод моей кандидатуре по политическим соображениям. Я в это время был в Москве и по этому случаю не мог дать никаких объяснений. Когда я вернулся и узнал об этом случае, то сразу же встретился с Иохельсоном (я забыл сообщить, что моя кандидатура была снята и не обсуждалась и не голосовалась).

В разговоре с Иохельсоном выяснилось следующее. Он сказал мне, что вынужден был сделать мне отвод по следующим причинам. 1) Арест и осуждение на 10 лет мужа моей старшей сестры. 2) Высылка моей сестры из Ленинграда, как жены своего мужа. 3) Мое родство с врагом народа Шостаковичем. 4) Арест моей тещи и 5) Мое знакомство с Тухачевским.

Совокупность этих фактов заставила Иохельсона сделать мне отвод. Я должен в скобках заметить, что В.Е. Иохельсон всегда был моим другом и следовательно все это он проделал „не со зла“ и т. п.

Теперь о вышеизложенных фактах.

С мужем моей сестры я никогда не был в близких отношениях и бывал чрезвычайно редко у них в гостях, я совершал довольно неохотно из вежливости перед моей сестрой, которую я люблю и уважаю. Его деятельность и жизнь для меня никогда не были известны и интересны. Это был чужой для меня человек. Что касается до моей сестры, которую сейчас выселяют, то к ней я питаю хорошие чувства, т. к. на мой взгляд она является очень хорошим и очень советским человеком. Она 14 лет проработала в гос. хореографическом техникуме учительницей музыки. Она всегда была там на очень хорошем счету, как хорошая учительница и активная общественница. Она состояла там в группе сочувствующих. И когда в 1922 году умер наш отец, она содержала всю семью, в том числе и меня на своем иждивении до тех пор, пока я не встал на ноги. Я надеюсь, что ей простят близость с ее мужем и разрешат вернуться в свою семью и к своей любимой работе, тем более, что сейчас она развелась с мужем и прекратила с ним связь.

С Шостаковичем бывшим начальником Радиоуправления Наркомсвязи я познакомился в театре в 1933 году. Узнав, что мы однофамильцы, мы стали выяснять наше родство. Оказалось, что наши деды были родные братья, отцы двоюродные, а мы – троюродные. С этим Шостаковичем, имя и отчество которого мне неизвестно, я больше не встречался ни разу.

Моя теща была месяца 2–3 тому назад арестована. Недели 2 тому назад ее судили и оправдали.

С Тухачевским я был знаком лет 8. За все время знакомства он был у меня раза 4–5, а я у него раз 10. За близкое товарищеское знакомство это считать нельзя. Тем более что я у него и он у меня бывали „в гостях“, т. е. в присутствии других гостей на обеде, ужине и т. п.

Он был большим любителем музыки и все наши разговоры касались исключительно этого предмета.

Всего этого оказалось достаточным, чтобы на общем собрании композиторов бросить на меня огромную тень.

Я уже не говорю о том, что среди моих родных, знакомых и друзей имеются лучшие сыны и дочери нашей Родины. Но неужели же моя собственная личность, моя работа творческая, иногда ошибочная, но всегда честная, моя активная общественная работа, не дает мне права быть чистым и незапятнанным гражданином.

Об этом всем я говорил с Иохельсоном, Цильштейном и мы даже встретились втроем. Я никак не могу пожаловаться на отношение этих товарищей ко мне. Мне было сказано, что мне верят, меня ценят, любят и вообще много хороших слов я наслышался за это время.

Вчера я подал обо всем происшедшем заявление в Новое правление Союза. И опять я наслышался много хороших слов со стороны и партийной, и непартийной части правления.

Но пятно все же не смыто. Я не знаю, как его смыть. Сенсацию и нездоровую сенсацию это вызвало во всем городе. Я чувствую себя очень плохо.

Я по-товарищески пишу Вам обо всем случившемся. Я прошу в трудную и тяжелую минуту моей жизни такой помощи и поддержки.

С приветом Д. Шостакович.

P.S. Я сегодня уезжаю на дачу. Там нету почтового отделения. Если Вы найдете нужным что либо мне написать, то напишите по адресу. Ленинград 101-е почтовое отделение. Мне. До востребования. В квартире у меня сейчас никого нет. Все на даче»[138].

Комментарии излишни. Покаянное письмо ШДД было образцом мастерского упражнения в жанре, ставшем традиционным для эпохи. Другим примером было приведенное выше письмо родственника «врага народа» Гамарника. В официальном документе, посланном ШДД председателю комитета в ранге министра, важна выверенная дозировка, которой композитор мастерски обучился в политической школе мер и весов. С детства это скрупулезное отмеривание всего и вся отличало музыканта при его общении с представителями властей всех уровней. Автор, защищаясь, говорит только о себе и о своих ошибках, прегрешениях, заслугах и достоинствах. Он понимает, что при перекладывании вины и ответственности на других могла создаться видимость групповухи. Любая новая фамилия или неизвестный властям факт привели бы к новым вопросам, сверкам по чекистским картотекам арестов, допросов, доносов, агентурных сигналов, а в результате к вероятному появлению неподконтрольной автору качественно новой информации, которая в свою очередь также требовала бы проверки и перепроверки. Порочный круг тогда вряд ли можно было прервать. Болотный омут был бы