гарантирован. Поэтому покаяние нужно было замыкать на себе. К тому же было неизвестно, перешлет ли (или все-таки переслал?) Керженцев это письмо Сталину, Молотову или секретарю ЦК и наркому внутренних дел Ежову. В известных рапортичках первых лиц государства свидетельств об этом не выявлено. Да и письмо ни о чем конкретном не просило и не предлагало. Оно скорее было информационным, «к сведению».

Сохранившийся в российских архивах громадный массив покаянных писем, отправленных вождям и в органы советской власти, позволяет сравнивать и делать выводы. Письмо ШДД дает право утверждать, что беспартийный композитор (очень важно, что беспартийный, неподсудный уставу ВКП(б) нашел приемлемую для власти стилистику и нормированную пропорцию самозащиты и самокритики. При этом не раздул пожара политического дела. Да и адресатом был не нарком внутренних дел полуграмотный Ежов, а все-таки просвещенный большевик уровня Луначарского Платон Керженцев. Современники композитора по цехам советского искусства во время увертюры к великой и вселенской чистке – кампании по борьбе с формализмом и натурализмом, как правило, вели себя по-другому. Они обращались к Сталину, Андрееву, Молотову, Ежову, то есть отвлекали помощников из канцелярий вождей от решения всемирно-исторических головоловок. Тем самым делали ошибку, навлекали на себя хмурое неудовольствие, а иногда даже гнев. ШДД при самозащите выбрал другой путь, осторожный и победный. Отвечать только за себя. Не расширять круг свидетелей или обвиняемых, правых или виноватых. Безукоризненно, даже льстиво говорить о начальниках (Иохельсон, зав. Культпросветотдела горкома ВКП(б) Эммануил Цильштейн) и об абстрактных коллегах. Не вмешивать в это дело партийные, а тем более компетентные органы.

14 июля помечена подписанная Керженцевым ответная телеграмма Шостаковичу. 101-е отделение связи тогда (да и сегодня, без малого девяносто лет спустя) располагалось по адресу: Кировский проспект, 15 (после революции улица Красных Зорь, до революции и сегодня – Каменноостровский проспект). Это в двух шагах от дома № 14, где в РЖСКТ – Доме работников искусств 1934 г. постройки – жила семья Шостаковича.

«Гор. Ленинград 101-е отд.

Почтовое Отделение

До востребования Д. Д.

Шостакович.

14/7 37

Д. Шостакович.

Д.Д. Я получил ваше письмо, я считаю, что Ваша политическая репутация будет определяться в значительной степени Вашей творческой продукцией – ее характером, направленностью и качеством.

На это Вам и надо прежде всего обратить свое внимание.

(Керженцев)»[139].

Обычно писучий и словоохотливый Керженцев на этот раз ответил краткой формулой Дельфийского оракула, применимой к любому критикуемому советскому человеку. Это исключительно сталинский по букве и духу ответ. Сказанное сейчас прозвучит бездоказательно, потому что документов в этом случае, как и с материалами редакционной статьи «Сумбур вместо музыки» в газете «Правда» и многими другими «легендарными» и «легендируемыми» эпизодами из политической биографии Шостаковича, нет. Ответ Керженцева похож на резолюцию кого-то из больших начальников. Устную или письменную резолюцию – неважно. Такая форма руководства при Сталине была принята. Есть свидетельства о том, что существовали альбомы устных резолюций вождя.

Творческая продукция определит политическую репутацию ШДД? Она появится. Со знаком высочайшего качества. Не только прозвучавшая в ноябре 1937 г., в дни 20-летия Октябрьской революции, Пятая симфония (ор. 47), которая такими трубадурами режима, как Алексей Толстой и Александр Фадеев, будет оценена как эталонная. Политическая репутация закалялась в те самые летние дни. ШДД был в процессе или на подступах к работе одновременно над четырьмя кинокартинами «Ленфильма». Одна важнее другой. С вершиной в сталинском спецзаказе – «Великий гражданин». Творческая деятельность не прерывалась ни на минуту. Она была публичной. «В стол» композитор ничего не писал.

Большая чистка продолжалась, но отныне и навсегда минуя ШДД. Сам он выходил из опаснейшего ступора, сдав очередной экзамен на «отлично».

Московский показательный процесс

Гастрольная поездка на родину вождя в Грузию в феврале 1938 г. прошла успешно. Тогда же на экраны вышел «Великий гражданин». Акции композитора на политической бирже опять повысились. Это отразилось в том, что его имя было допущено к включению в коллективное письмо, заклеймившее гневным негодованием и позором приговоренных к смертной казни фигурантов мартовского (1938 г.) очередного показательного процесса.

В подписанной ШДД резолюции митинга говорилось:

«Ленинградские композиторы с чувством величайшего удовлетворения встретили приговор Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР по делу фашистской банды профессиональных убийц, шпионов, диверсантов: Бухарина, Рыкова, Ягоды, Розенгольца и других.

На счастливой советской земле, озаренной лучами сталинского гения, нет места прожженным негодяям, осуществившим убийство лучших людей нашего народа, выдающихся деятелей: Кирова, Менжинского, Куйбышева, величайшего писателя пролетариата Горького и его сына Максима Пешкова.

Суровый приговор Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР – крупнейшая победа миролюбивого советского народа в его борьбе против фашизма – заклятого врага человечества. Эта победа наполняет нас непоколебимой уверенностью в том, что каждая попытка фашистской банды, посягающей на счастье советского народа, обречена на неудачу.

Спасибо сталинскому наркому Николаю Ивановичу Ежову – верному стражу спокойствия нашей великой родины»[140].

ШДД мог поставить свою подпись с бóльшим чувством свободы совести и без морального зазрения, чем в случае с другими знаковыми казнями 1936–1938 годов. С жертвами мартовского процесса, в отличие от Сокольникова или Тухачевского, он «не пересекался».

После третьего (и последнего) показательного московского процесса чудом спасшийся от уничтожения драматург Александр Афиногенов (ШДД написал музыку к его пьесе «Салют, Испания» (ор. 44) запишет в дневнике:

«По тротуару шла, шатаясь от усталости, старуха. Землистое лицо, растрепанные космы жидких седых волос, вздрагивающая голова, мятое бежевое пальто. Она едва ли не держалась за стены и шла, глядя в пространство, тупо и невидяще. Это была жена доктора Левина, отравителя Горького. Я видел ее в театрах, на приемах – кокетливую, балованую старушку, жизнь которой складывалась так удачно (бабушка Людмила, только богатенькая) – дети росли, делали карьеру, постоянные поездки за границу, впереди мерещились ордена мужу, покойная старость, звания… Она „щебетала“ мнения о пьесах, авторитетно судила актеров, к ней подходили, прикладывались к ручке, она улыбалась милостиво.

Прошлой осенью – я встретил ее на улице. Она остановилась, посмотрела на меня снисходительно и жалостливо, вот ты и кончился, писатель, а я всё цветы, мы только что вернулись из Сочи, ах, там было так чудно, так мирно, так уютно.

Она прошла вперед, покачивая седой прической, уверенная в себе, в том, что для них и не может быть ничего кроме солнца и уюта. И вот через полгода. Только через полгода.

Таково возмездие жизни»[141].

К середине апреля период конвертации Шостаковича из полуопального перерожденца в перестроившегося ортодоксального композитора и преданнейшего беспартийного большевика, достойного великой сталинской эпохи, публично клеймившего приговоренных к позорной казни «врагов народа»,