В таких условиях, с такими студентами, с такими консерваториями пришлось начинать работать Шостаковичу. В контексте глубочайшего кризиса музыкального высшего образования в стране. Ради чего Шостакович становится профессором консерватории? Еще раз повторим, что законы жизни требовали, чтобы у него была постоянная работа и трудовая книжка. Он получает формальную приписку к престижнейшему советскому вузу и тем самым социальную, материальную и политическую защиту. Никто не посмеет не только арестовать его, но даже подвергнуть несанкционированной проработке без разрешения вышестоящих организаций, по крайней мере Смольного, а в случае с кинофронтом – Кремля. Давало ли это материальные выгоды? В денежным смысле нет. Почти никаких. Композитор мог считать себя «мобилизованным и признанным». Как в годы военного коммунизма, на обязательные работы в составе так любимых Троцким трудовых армий.

Казнь Тухачевского

1 мая Тухачевский стоял на нижнем ярусе у трибуны Мавзолея во время военного парада на Красной площади. Вместе с четырьмя другими маршалами Советского Союза.

9 мая Ворошилов посылает Сталину рукописный рапорт: «Прошу утверждения следующих назначений: […]». На бланке НКО за № 4458 пункт восьмой выведен карандашом особенно четко: «Ком. Приволжским военным округом – маршала Советского Союза т. Тухачевского М.Н. с освобождением его от обязанностей заместителя нар. коммиссара об-ны». Зам. наркома был назначен маршал Егоров, начальником Генерального штаба – Шапошников, командующими: Ленинградским военным округом – Якир, Киевским – Федько, Приморским – Кулик, Уральским – Гайлит[126].

Тухачевский был арестован 22 мая на новом месте службы в Куйбышеве. 24 мая под конвоем доставлен в Москву. Уже 26 мая после очных ставок с Примаковым, Путной и Фельдманом начинает давать первые «признательные показания».

23 мая в советских кинотеатрах начинается показ «Возвращения Максима» с музыкой Шостаковича. Это второй фильм из одобренной и курируемой Сталиным трилогии о становлении рабочего Максима – большевика сталинской школы. 1 июня фильм будет идти на восьми московских экранах. В городе начались аресты по «делу Тухачевского». Пока они держались в коконе государственной тайны. 3 июня секретарь Московского горкома Андрей Николаевич Богомолов признается Сталину в том, что его жена – сестра «врага народа», бывшего начальника Политуправления РККА Яна Гамарника. Боясь разоблачений, он только что покончил жизнь самоубийством. Сам Богомолов познакомился с самоубийцей в начале 1934 г. Вместе с женой был два раза на даче врага в Зубалове и в его отсутствие на квартире в Большом Ржевском переулке в Москве. К «врагу народа» имеет «формально-родственное отношение»[127]. В покаянном письме автор применяет для самооправдания обычные формулы отказа (шапочное знакомство, при свидетелях, на нейтральной территории). Это не спасет его от ареста и расстрела.

Шостакович скрывался от рано наступившего летнего зноя в весеннем Крыму. Тропическая жара доползла до Москвы и Ленинграда. 9 июня термометр в Северной столице показывал в тени 28 градусов. Жаркая погода была вызвана антициклоном, захватившим западную и среднюю части европейской территории Союза. В Северной столице было значительно теплее, чем в Крыму, на Черноморском побережье и на Кавказе. В Сухуми – +14, в Тбилиси – + 21. В Ленинграде жара вызвала усиленный наплыв публики в сады, парки, на набережные. Пляжи на Неве были переполнены. Много купающихся[128]. В эти дни в стране прогремел взрыв политической бомбы. 11 июня «Правда» опубликовала сообщение «В Прокуратуре Союза ССР». М.Н. Тухачевский, И.Э. Якир и другие обвинялись в тройном предательстве – «измене Родине, измене народам СССР, измене Рабоче-Крестьянской Красной Армии». На этот же день было назначено рассмотрение их «дела» в закрытом судебном присутствии Верховного Суда Союза ССР.

Обвиняемые были приговорены к расстрелу, который немедленно приводится в исполнение.

Одним из первых на новость о раскрытии т. н. заговора Тухаческого позволили откликнуться писателям – самому дисциплинированному, чуткому и политически подкованному отряду советской интеллигенции. В их числе ленинградцы Тихонов, Слонимский, Прокофьев, Лавренев, Зощенко и Г. Мирошниченко. Они письменно и публично зафиксировали, что «мерзкое дело изменников Тухачевского, Якира и других вызывает чувство глубочайшего отвращения и глубочайшей ненависти». Поэтому «смерть – единственно возможный приговор предателям […] Мы живем в пограничном городе. Враг орудует вблизи. Враг засылает в нашу страну диверсантов и шпионов. Вооруженные сталинской конституцией, мы обязаны, показывая в художественных образах силу и мощь нашего великого народа, разоблачать происки врага, показывать, какими хитрыми путями проникает он в ряды честных советских граждан. Большевистская бдительность – вот что должно руководить всеми нашими действиями»[129].

13 июня ленинградские писатели собрались в Доме имени Маяковского на митинг протеста[130]. Письменными коллективными аффидевитами дело не обошлось. Начались публичные инвективы. Поэт Тихонов: «Расстрелянная шайка шпионов – это лазутчики фашизма, проникшие в наш тыл». Поэт Виссарион Саянов: «Расстреляв всю эту нечисть, мы выиграли одно из наших сражений с врагом». Из уст тишайшего Самуила Яковлевича Маршака, певца чекистских будней Александра Прокофьева и др. прозвучало «глубочайшее презрение и ненависть к этой подлой кучке подлых лакеев фашизма». Резолюция принята единогласно: «Враги просчитались. Никакие предатели не ослабят боевой миссии Красной Армии, которая в нужный час под водительством Клима Ворошилова раздавит всякого, кто занесет грязную, кровавую руку на землю Советов». Газеты пестрели заголовками: «Мы все – верные помощники славного НКВД», «Привет славной советской разведке», «Миллионами глаз будем следить за врагом», «Свято хранить государственную тайну», «Гады просчитались», «Собакам – собачья смерть»…

Переписка Шостаковича с казненным маршалом, черновики или копии с корреспонденции самого Тухачевского, фотографии, дарственные надписи на книгах и партитурах если и существовали, то по непреложным законам того времени были немедленно конфискованы в ходе многочасового обыска в квартире маршала в Доме на Набережной в Москве, на даче и по другим адресам его родных и близких. Разбор архива «советского Бонапарта» займет не один месяц. Ровно через год после его ареста и гибели начальник секретариата НКВД СССР старший майор госбезопасности Исаак Ильич Шапиро пошлет помощнику Сталина Александру Николаевичу Поскребышеву «один документ [1935 г.], изъятый у осужденного ТУХАЧЕВСКОГО»[131]. Это был текст изрядно отредактированной и в чем-то переписанной Сталиным статьи «Военные планы Гитлера». Вождь тогда исправил ее название на «Военные планы нынешней Германии». Возможно, в том же архивном кладезе были и вещественные доказательства, связанные с Шостаковичем. Судьба оказавшейся на Лубянке коллекции до сих пор неизвестна[132].

В череде гневных проклятий 17 июня «Советское искусство» опубликовала резолюцию собрания ленинградских композиторов:

«Общее собрание ленинградских композиторов горячо приветствует решение Верховного суда, приговорившего заклятых врагов родины к высшей мере наказания. На происки фашистов мы ответим напряжением всех своих творческих сил. Как преданные своей родине советские граждане, мы будем неуклонно