Эта троица объединена оценкой «много талантливого, свежего». Самым замечательным в этом трио видится Александр Семенович Розанов. Перед нами его фотография, сделанная до ареста и заключения в лагере. Питерский денди с огромным сократовским лбом. Жидкие волосы. Аристократическое лицо арийского типа и хищные белые, здоровые передние зубы. Открытая симпатичная улыбка. Блеск в глазах. Фрак и артистическая бабочка. Не знай, что фото сделано в послереволюционном Ленинграде, можно было бы подумать, что это открытка из Берлина времен Веймарской республики, или веселого Парижа, или на худой конец из беззаботной межвоенной Варшавы. Но это – красный Петроград очень некровожадных и пока всеядных на разные типы поведения 1920-х гг.

Розанов начал заниматься музыкой со своей тетей Александрой Розановой-Нечаевой. Затем его педагогами в Ленинградской консерватории стали пианист Леонид Николаев и композитор Василий Калафати. К 1931 г. он окончил два факультета ЛГК. Но, увы, в 1933 г. денди арестовали. Тогда, во время очередной всесоюзной кампании, под жернова попали тысячи людей. Первые два года Розанов работал на строительстве канала Волга – Москва. Затем студент прославленной консерватории возглавил лагерный ансамбль. Делал аранжировки и сочинял собственные произведения на гулаговские темы. Его ударная работа на культурном фронте будет отмечена. Она спасет музыканта. Весной 1937 г. он будет освобожден, не арестован немедленно и повторно, как многие каналоармейцы. Посему не расстрелян и не сгинул на ежовско-бериевском гулаге. Первые годы после освобождения он проживет в захолустном уральском городке Кировск. На Неву вернется в самом начале 1944 г., еще во время блокады. Прямиком с фронта Великой Отечественной для работы в ансамбле ленинградского Дворца пионеров и школьников.

Была ли фамилия Розанов знакома Шостаковичу? Разумеется. Еще как! Близкий знакомый Розанова петербургский поэт Александр Семенович Танков свидетельствовал в интервью поэтессе и журналистке Татьяне Анатольевне Вольтской о родословной композитора:

«Один его дед был первым настоятелем Дрезденского православного собора, а другой его дед был военным в небольших чинах – барон Икскуль из очень старинного эстляндского рода. Тетя его была очень известным профессором консерватории – Александра Александровна Розанова-Нечаева, чьим учеником был Шостакович. Поэтому в детстве Александр Семенович Шостаковича часто встречал в доме тети, они вместе занимались на одном фортепьяно. Он вспоминал, как Шостакович с некоторым неодобрением смотрел, как дети в доме из кастрюли что-то подъедают, поскольку Шостакович был более чопорный в этом смысле. Хотя у Розанова тоже была семья дай Бог всякому – в детстве они день говорили по-немецки, день – по-французски в семье. Поэтому по-французски он говорил так, что когда он в 80-е годы попал во Францию к своим родственникам, приходили французы послушать, какой бывает французский язык»[121].

Танков считает, что композитор попал в лагерь в 1932 г., а на поселение его выпустили в 1935 г. Сведений о его реабилитации не обнаружено. Скорее всего, статья была не политической и по ней реабилитировали неохотно. В любом случае внуку барона повезло. Не арестуй его в 1932-м или в 1933-м, он бы сгинул в кировский поток во время операции «Бывшие люди», а тем более в большую чистку. Так, его родная сестра Ольга Семеновна Сахарова (Семенова) была сослана в Восточно-Казахстанскую область, в Зыряновский район, в забытую Богом деревню Кутиха. С молодости Александр Семенович дружил со Святославом Рихтером. В лагере его соавтором был поэт и заключенный Вениамин Келентьев. Он написал стихотворение «Рождение песни». Его положил на музыку Сергей Протопопов – многолетний соратник Бориса Яворского, также попавший в лагерь, который более чем прекрасно известен Шостаковичу, который останавливался у них в дома во время приездов в Москву. Так, за публичной похвалой ШДД в адрес Розанова тянулся шлейф других контактов композитора. Тропинки ассоциаций терялись в кружевах сентиментальных воспоминаний о навсегда ушедшем мире. Нужно быть справедливым. По-видимому, высокая оценка Шостаковичем музыкального творчества «культурной части» гулаговского учреждения положительно повлияла на судьбу ее служителей. Розанов, Калентьев и Протопопов будут освобождены, не переарестованы потом, а некоторые из них доживут до глубокой старости.

На этот раз фортуна улыбнулась и самому ШДД. Его заметка в журнале была напечатана под последний, третий звоночек уходящего в тот же ГУЛАГ и в те же казематы Лубянки поезда уже с руководством только что обследованного им спецобъекта. 24 июля на пароходе по недостроенному каналу пропутешествовал премьер Молотов. Он направил Сталину в Москву и вице-премьеру Власу Чубарю шифровку: «Без укрепления Наркомлеса новыми силами дело с лесом не улучшить, а это крайне необходимо. Прошу утвердить вторым замом Наркомлеса Когана с Волга – Москва канал»[122]. Старший майор госбезопасности Лазарь Коган был начальником строительства канала (до этого – Беломорстроя). Замена начальников в советских микрокосмосах никогда ничего хорошего не предвещает. В данном случае она грозила проблемами их проектам, а главное, их «людям». 26 сентября из своего насиженного лубянского кресла будет молниеносно и безболезненно изъят Генрих Ягода. Формально переведен в кабинет в здании Центрального телеграфа на переименованную в улицу Горького Тверскую. Реально же он под прикрытием заслуженного отпуска отправлен в контролируемую полуизоляцию. Еще накануне Генрих Григорьевич готовил бумаги о присвоении имени первого секретаря ЦК КП(б) Грузии Лаврентия Берии пограничному отряду в Армянской ССР. Неожиданно для всех прогремел аппаратный взрыв. Канал Москва – Волга, его руководитель Фирин, все связанные с ним кадры, вплоть до руководителей культпросветотдела и работников журнала, газеты, клуба, в одночасье станут токсичными элементами, от которых следовало разбегаться во все стороны. Шостаковича этот скандал, несущий смерть, задеть не успел. Хорошо бы он выглядел в роли музыкального рупора выкормышей из банды Ягоды.

ШДД в очередной раз повезло. Не замаравшись, он остался в ладах с главными игроками Советского государства. Зафиксировал Лубянке свою услужливую позицию консультанта для будущих поручений и заданий. Созданному на рубеже нового года всесоюзному Комитету по делам искусств при Совете народных комиссаров СССР доказал действенность своей творческой перестройки. Для себя удовлетворил любопытство знакомства с запредельным миром советского Аида. Заодно с большой долей вероятности повидал, очно или заочно, старых знакомых и в чем-то облегчил их трагическую участь. Одним словом, остался верен своей многоликости.

«Исполняющий должность профессора»

Процесс советизации и большевизации композитора проходил весьма успешно. Новым примером этого стало то, что в феврале 1937 г. ШДД получает штатную должность ассистента в Ленинградской государственной консерватории. Этот факт также никак не соответствует создавшемуся образу гонимого и затравленного индивидуума. Внятного, помимо слухов и свидетельств, объяснения