СССР стал делом чести, делом славы, делом доблести и геройства». На всякий случай там же было напечатано грозное предупреждение: «Не подлежит распространению за пределы лагеря».

Последнее требование было скрупулезно выполнено Шостаковичем. Об этих музыкальных консультациях, оказанных большому лагерному начальству не позднее конца лета 1936 г., он не распространялся ни в близких кругах, ни на собраниях, ни в интервью. В сохранившихся письмах конфидентам (Соллертинскому и Шебалину) не найти об этом ни слова. Нет свидетельств того, что он об этом поведал Исааку Гликману или Левону Атовьмяну. «Правда» и «Советское искусство» также не сообщили об этом важном этапе в политической перестройке композитора. Кромешная тайна была сохранена при жизни и не нарушалась без малого полстолетия после его кончины.

Вернемся в август 1936-го. Всего лишь полгода с небольшим до этого композитора «проработали» в центральном органе партии и на многочисленных собраниях в Москве и Ленинграде. Сталин иносказательно, но авторитетно и весомо посоветовал соратникам и командующему кинофронтом сосредоточить внимание провинившегося на киномузыке. Вдруг посреди своей собственной «перековки» усердно перестраиваемый попутчик выплывает на трассе гулаговского строительства канала. Но промелькнул здесь тайно, засекреченно, как какой-то весьма оберегаемый из-за своей ценности агент. Как такое могло произойти в принципе?

Откуда у ШДД был выход на внушавшую смертельный ужас структуру? Оставим в стороне благоприятное впечатление, которое он мог произвести на товарищей с Лубянки во время разбирательства «Дела Квадри» в 1928–1929 гг. Очевидно, что в их глазах он высоко зарекомендовал себя инициативной поездкой на Беломорско-Балтийский канал в 1933-м. Напомним, что он, как профессионал, соблюдал правила конспирации и не рассекретил ту памятную «экскурсию». Кроме того, на Лубянке не вызвала никаких нарицаний его работа с профессиональным (кадровым) чекистом Фридрихом Эрмлером. Сначала над фильмом «Встречный», а летом 1936 года – на подступах к грандиозному антитроцкистскому боевику «Великий гражданин». У ШДД была доказаемая связь с центральными структурами НКВД через старшего майора госбезопасности Домбровского, который после служебного перевода из Ленинграда продолжал занимать руководящие должности областного масштаба в регионах, примыкавших к Москве. В непростые для себя дни марта 1935 г. ШДД регулярно посещал Домбровского в лубянской больнице. 14 сентября 1935 г. Политбюро освободило его от работы начальником управления НКВД по Ивановской области, и он был направлен на аналогичный пост в Курск. Но уже 17 марта 1936 г. Домбровский переутвержден Политбюро начальником УНКВД по Калининской области. Это именно тот топоним, что мы ищем. На территории Калининской области у Иваньковского водохранилища заканчивался грандиозный канал Волга – Москва. Домбровскому ничего не стоило вызвать композитора на этот объект в командировку для музыкальной консультации. А заодно встретиться у домашнего очага втроем, вместе с очаровательной супругой Генриэттой. Галочку в графе «Культурно-просветительная работа с видными представителями советской интеллигенции» мог получить и сам Домбровский. В итоге поездка ШДД на гулаговскую стройку состоялась, став ярким и убедительным примером лояльности гражданина советской власти, его искренней и глубокой перестройки как беспартийного большевика. Хотя удивленное общественное мнение в синхронном измерении, не говоря уже о восторженных исследователях творчества композитора в будущем, могло бы задать несколько неудобных вопросов. Подобно тому, что озвучил Пастернак в своем стихотворном посвящении, обращенном к Маяковскому и написанном на экземпляре сборника «Сестра моя, жизнь»:

[…] Я знаю, ваш путь неподделен,

Но как вас могло занести

Под своды таких богаделен

На искреннем вашем пути?

«Богадельнею» для ШДД летом 1936 г. стала гулаговская стройка. Пять лет спустя такой богадельней станет ансамбль песни и пляски НКВД. Категории «неподдельности пути» или его «искренности» не поддаются научному доказательству, объективному осмыслению или академическому опровержению. Это – квазирелигиозные феномены. В аутентичность искренности можно только верить или нет. Но «своды» культпросветотдела такой документально доказуемой «богадельни», как главный гулаговский гигант второй сталинской пятилетки, действительно доказуемая упрямая вещь. Это – конкретно осязаемый аргумент, от которого трудно отказаться, а отмахнуться еще сложнее. Индивидуальная поездка. Тайная. Не в составе массовой делегации, как на Беломорканал в 1933 г. Или будущая разрекламированная поездка московских композиторов на канал Волга – Москва в апреле 1937-го. Которую многие исследователи истории советской музыки почему-то из всех ее участников ставят в вину и укор одному Тихону Хренникову.

Войдя в такую «богадельню», каким же образом и насколько быстро Шостакович из нее вышел? Если вышел на свет божий вообще?

Дмитлаг выпускал не только иллюстрированный подарочный журнал «На штурм трассы» и газету «Перековка» (логическое продолжение газеты строителей Беломоро-балтийского канала, издававшейся под таким же заголовком). Приложением к газете выходили сборники «Музыкальной библиотеки» с нотами и песнями. Таких появилось на свет пятнадцать штук. Например, «Три песни» – первая для балалайки («Мечты» Э. Стручко), 2-я и 3-я – для пения без сопровождения («Ветер» Г. Шевченко и «Песня о бетоне» П. Рогова). К «Песням стройки» под названием «Мой канал» (соло, дуэт, хор) Розанова вступительную статью написал лично Семен Фирин. Этот сборник стал совместным проектом лагеря с главным музыкальным издательством страны Музгизом. Розанов был едва ли не официальным композитором Дмитлага. Для голоса и фортепьяно он сочинил две лирические песни («Осень» и «Вечер» на слова Вениамина Калентьева) и марш «Тридцатипятники» о тех, кто был осужден по 35-й статье УК РСФСР. Многие из них были представителями благородного воровского мира, т. н. «блатниками». Советская власть перековала и убедила работать на благо социалистической родины даже их – закоренелых воров в законе.

Шостакович в своем кратком отчете об этом без преувеличения важном (а главное, доказуемом) событии в своей политической биографии оставался до мозга костей верным всем и вся. Прежде всего самому себе и главному качеству – противоречивой неоднозначности и хронической двойственности. Он с места в карьер произносит свое привычное: «Все они стоят на хорошем уровне. Некоторые лучше, некоторые хуже». Не придерешься. Такое он будут твердить до конца своей жизни. «С одной стороны». «С другой стороны». В результате никаких сторон не оставалось. «Ни рыба ни мясо». (Эту поговорку повторял сам Сталин.) ШДД говорит, что «просмотрел ряд музыкальных произведений». Работал с опубликованными нотами? Затем, не переводя дыхания, судит об их живом исполнении: «среди прослушанного мною». В первом случае он мог побывать в спецхране библиотеки лагеря. Во втором – в лагерном клубе или Доме культуры живьем послушать музыку и пение в исполнение заключенных. Входил в прямой контакт с миром советских лагерей и тюрем. Он же любил быть зрителем экстремального экзистенциализма судебных процессов? Вот и получил доступ к их логическому продолжению. К сердцевине исправительно-трудовых лагерей. Там приговор и преступление. Здесь – наказание.

Для конкретной оценки Шостакович выбрал трех