ему нет. Ибо логичного, не связанного с тайной и подспудной историей советской культуры ответа на этот парадокс дать нельзя. Как и почему в разгар учебного года, в дни, когда в Москве готовился разгромный пленум ЦК ВКП(б), на партийно-государственном уровне узаконивший большую чистку, ШДД получает штатную должность во второй по значению консерватории страны – Ленинградской имени Римского-Корсакова? Кто принял это решение? На основании каких документов и полномочий?

Раскритикованный на уровне Сталина и узкого круга Политбюро ШДД не только оставлен на перевоспитание в киноиндустрии (теперь нам это доподлинно известно), но и допускается к святая святых – к воспитанию и образованию советской молодежи, к профессорско-преподавательской деятельности в высшем учебном заведении общесоюзного (федерального) значения. Здесь явно какая-то аномалия. Если смотреть на это с позиций «сталинского гулага» и пресловутого «чемоданчика», с которым ШДД, по устоявшейся квазирелигиозной легенде, не расставался в ожидании ареста и сидел с ним на лестничной площадке у железной двери лифта, то аномалия налицо, а потому особо останавливаться на этой детали не следует. Если выстраивать факты, то ничего экстраординарного нет. В январе 1937-го в его биографии зафиксирована сверхэлитная гостиница «Москва», или, как она тогда называлась, «имени Моссовета». В те дни в столице идет Чрезвычайный съезд Советов РСФСР, а главное, закулисная работа над обеспечением успеха Декады грузинского искусства в Москве. Кому, как не Шостаковичу, поручить кураторство этого проекта. В те дни завертелась работа над сверхсекретным кинопроектом «Великий гражданин», который проходил под личным руководством Сталина. Кому, как не Шостаковичу, писать музыку к этому сталинскому спецзаказу. В этой кремлевской цепочке постоянная работа в Ленинградской консерватории выглядит логичным звеном. Сталин был благодарным верным ему слугам. Это отмечено в мемуарной литературе и подтверждается архивно-историческими первоисточниками. Сталинская Конституция, принятая накануне, провозглашала, что труд – это не только право советского гражданина, но и его почетная обязанность. Тридцатилетний Шостакович не мог дольше оставаться свободным художником. Он должен был окончательно возмужать, а это означало получить официальную трудовую книжку с записью в ней о начале трудового стажа.

Главным и самым непревзойденным мистификатором биографии Шостаковича был сам Шостакович. В неопубликованной «Автобиографии», написанной в начале 1939 г., он утверждал: «В конце 1936—37 уч.[ебного] года (так в тексте. – Л.М.) я поступил в Ленинградскую Консерваторию в качестве исполняющ.[его] должность профессора по инструментовке. Осенью 1937 г. я стал заниматься и по практическому сочинению. Этими двумя предметами (практическое сочинение и инструментовка) я занимаюсь в Консерватории по сей день»[123]. Требуются уточнения. Конец любого учебного года в системе советского высшего образования – май и июнь. Февраль – отнюдь не «конец учебного года», а начало его второго семестра. Да и название первой официальной и постоянной, на полную ставку, работы в его жизни было передано не точно. В трудовой книжке под датой 15 февраля 1937 г. стоит: «Исп.[олняющий] обяз.[анности] профессора по классу спец.[иальной] инструментовки». «Исполняющий должность профессора» – это не «исполняющий обязанности профессора». К новичку пока присматривались. Окончательный приказ о назначении появится только 5 апреля 1937 г. (№ 24. П.3). Отдел кадров консерватории сделал ему еще одну поблажку, санкционировав запись в трудовой книжке о том, что его «общий стаж не подтверждается документами». Появился исполняющий обязанности профессора из ниоткуда. Цифра в «пятнадцать лет до поступления в Консерваторию» магически записываются «со слов» заявителя. Следовательно, у принятого на работу был высокий кредит доверия и не менее высокие поручители и покровители[124]. В Смольном? В Большом доме? Вряд ли это был Тухачевский, звезда которого после смерти маршала Пилсудского начала резко затухать. Композитор старательно запутывал хронологию своей жизни. Только 23 мая 1939 г. ассистент будет «утвержден в ученом звании профессора по кафедре композиции». Уже без приставки «и. о» и не по инструментовке, а как композитор. Высшая аттестационная комиссия утвердит это решение 27 мая (Протокол ВАК № 22 п. 40). В 1937-м на утверждение – семь недель на раскачку и испытательный срок. В 1939-м – четыре дня. Есть разница? Ответ очевиден.

ШДД пришел на работу в свою alma mater в очень непростое время. Cистема музыкального образования в СССР к середине 1930-х гг. подошла к критическому рубежу. Накопились проблемы и вопросы, которые требовали радикального решения. Для этого были необходимы политическая воля и вмешательство высшего руководства страны. Воля материализуется. Вмешательство последует. Перестройка станет совокупной частью глобальной реформы системы просвещения, начального, среднего и высшего образования, наведения порядка в педагогической науке (кампания по «борьбе с педологическими извращениями в системе Наркомпроса») и в самих основах воспитания. Биографически и хронологически это объясняется тем, что в семье главного архитектора Pax Sovetica Сталина подрастали двое детей школьного возраста. Его сыну Василию в 1936 г. исполнилось 15 лет, а дочери Светлане – 10. Наблюдая за их учебой в начальной и средней школах, просматривая путаные и бездарные учебники, видя безобразного качества тетради и карандаши, Сталин не мог не осознать назревшую необходимость революционных изменений в системе советской школы. Не мог он не сравнивать своих детей с одареными отпрысками, в том числе с юными музыкантами-вундеркиндами, и не задаться вопросом: почему в Стране Советов нельзя было наладить массовое производство юных гениев?

В этом контексте связи личного и общественного вряд ли покажется случайным совпадением то, что в ЦК и в Комитете по делам искусств после появления редакционных (анонимных), а также подписанных именами Керженцева, Кеменова, Заславского и др. директивных статей по многим вопросам советской культуры и искусства начинает разрабатываться, а затем семимильными шагами материализовываться перестройка советского музыкального образования. Для начала нужно было оценить масштабы кризиса. За двадцать лет после победы революции в СССР было создано 7 новых консерваторий, 41 музыкальный техникум (училище среднего звена), 132 детские музыкальные школы. Общее количество учащихся в 10 консерваториях и 80 техникумах составило к маю 1936 г. 12 076 человек, а вместе с детскими школами превышало 40 тысяч. Цифры впечатляли, но они не обеспечивали самовоспроизведения системы и ее дальнейшего развития. В 1936 г. выпуск трех консерваторий даст только 17 педагогов для техникумов. Для сравнения: Московской и Ленинградской областям, а также Украине требовалось по 3 тысячи организаторов хоров. Для одного Азово-Черноморского края – 460 человек. Московская консерватория выпускала по одному хоровику в год, а Ленинградская – девять. Свердловская, Минская, Бакинская и Саратовская консерватории – ни одного. Это в 346 раз было меньше потребностей. А ведь вся страна от мала до велика хотела петь массовые песни и участвовать в хорах, ибо вождь сказал: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится». Сказал на том совещании стахановцев, на