и на сцену госпожа Пряхина выйдет. И всё бы ничего, если бы я не был уверен: она будет продолжать пользоваться амулетами и дальше. И не только она. Подобные амулеты используют многие актрисы. И я, знаете ли, не готов в один прекрасный день лишиться половины труппы. На каждую солистку маску накладывать — эдак и разориться недолго.

— А обходиться без амулетов ваши актрисы не могут?

— Ах, ну что вы! — Алибасов всплеснул руками. — Вы знаете, сколько лет Людмиле Сильвестровне?

— Представления не имею.

— Ну и слава богу. Узнаете — ужаснётесь. И почти все наши солистки недалеко от неё ушли.

Я приподнял брови.

— Прошу прощения, но что-то не могу взять в толк: что вам мешает заменить Людмилу Сильвестровну и прочих её ровесниц другими певицами, молодыми и красивыми? Неужели нет равных по таланту?

Алибасов скривился.

— Да есть, как не быть. Талантами, как известно, земля русская не оскудеет. Разумеется, есть не менее и даже более талантливые певицы. Но поймите, Михаил Дмитриевич: театр живёт по своим законам. Людмилу Сильвестровну привёл когда-то в театр сам Иван Васильевич! Госпожа Пряхина дружна с его женой. И отобрать у нашей примы партии, которые она исполняет вот уж тридцать лет… — Алибасов покачал головой. — Это немыслимо, поверьте. На такое Иван Васильевич не пойдёт никогда. Умоляю вас, Михаил Дмитриевич! — Алибасов прижал руку к сердцу. — Разберитесь, что не так с этими чёртовыми амулетами! Покуда у нас все актрисы не оказались на больничной койке или, страшно сказать, вовсе там, откуда не возвращаются. Я разговаривал с врачом, он сказал, что Людмиле Сильвестровне повезло. Амулет она на себя не надела, а только лишь собиралась надеть.

Я развёл руками.

— Увы. Я бы и рад вам помочь, но для того, чтобы мы приняли это дело к рассмотрению, необходимо заявление госпожи Пряхиной. Без него начать расследование я не могу. А заявления, если правильно понимаю, нет и не будет.

— Не будет. Уговорить Людмилу Сильвестровну я не сумею. — Алибасов понурился было, но тут же вскинулся. — Но, Михаил Дмитриевич! Быть может, так сказать, неофициально? Не давая этому делу ход по инстанциям? Подумайте, ведь это и на ваше ведомство бросает тень! Амулеты, как известно, поступают в продажу с разрешения Государевой Коллегии. И ежели с ними что-то не так — ясно, с кого за это спросят.

«А ведь этот пройдоха прав, — заметил Захребетник. — Шутка ли — амулеты в руках у людей взрываются? Да, судя по словам Колобка, не в первый раз».

«Информацию Колобка ещё проверить надо».

«Да брось, Миша! Уж со мной-то не строй из себя старого служаку. Ты уже поверил, что информатор Колобка не фантазирует. И не говори, что не догадываешься: главный герой этого дела — не рехнувшийся на почве тщеславия буфетчик Фома. Тут у нас вытанцовывается нечто куда более интересное. От этого дела, глядишь, и следующим званием повеять может».

«Да каким ещё званием, если пока даже заявления от Пряхиной нет? На основании чего мне заниматься расследованием?»

«Ерунда, — отмахнулся Захребетник. — Придумаем что-нибудь».

— Благодарю за информацию, господин Алибасов, — вслух сказал я. — В какой, вы говорите, больнице находится госпожа Пряхина?

Алибасов просиял.

Глава 23

Граф Галилео

— Кто это был, Миша? — спросил Ловчинский, когда я вернулся в кабинет. — Чего он от тебя хотел?

На меня смотрели заинтересованно все трое моих коллег, но Ловчинский всегда отличался прямотой. Там, где другие своё любопытство деликатно скрывали, он не церемонился.

Я вспомнил, что в театре Ловчинский Алибасова не видел. Тот появился, когда Володя уводил домой Машеньку.

— Это администратор Оперного театра, господин Алибасов. Помните, Пётр Фаддеевич, вы рассказывали об амулете, которой взорвался в руках у некоей графини?

— Помню, — удивился Колобок. — Но, как я понял со слов осведомителя, это случилось не в театре…

— А дело и не в театре. Дело в амулетах.

Я пересказал коллегам разговор с Алибасовым.

— Одну секунду, господа, — пробормотал Цаплин. — Мне ведь тоже что-то такое на глаза попадалось. Буквально сегодня утром! — Он принялся листать страницы газеты, лежащей на столе. — Вот, взгляните!

Цаплин ткнул пальцем в коротенькую заметку.

— Вчера вечером в доме баронессы Н. само собою разлетелось на мелкие осколки зеркало, стоящее в её спальне, — прочитал вслух Ловчинский. — По счастью, никто из домашних не пострадал. Баронесса полагает причиною тому присутствие в доме потусторонних сил. Она объявила о своём намерении провести спиритический сеанс.

Мы переглянулись.

— Однако, — пробормотал Колобок. — Зеркало в спальне! Место, где дамы обычно прихорашиваются. Амулет, по всей видимости, лежал рядом с этим зеркалом. Понимает ли баронесса, в чём причина, или искренне верит в присутствие в доме потусторонних сил, в данном случае вопрос десятый.

— И что-то мне подсказывает: были и другие случаи, — проворчал Ловчинский. — Но сообщать о них нам никто не спешит.

— Вот это как раз объясняется очень просто, — сказал Цаплин. — Какая же дама добровольно признается в том, что для поддержания красоты использует магию?

Ловчинский фыркнул.

— Никакая.

— Именно, Володя! Все как одна будут лепетать, что секрет их неувядающей красоты в умывании холодной водой и овсянке со свежими ягодами на завтрак.

«Да-да-да, — гоготнул Захребетник, — знакомая песня! Ну какая пластика, о чём вы говорите!.. То, что я в шестьдесят выгляжу на тридцать, это просто наследственность и хороший крем для лица. Да-да, вот этот. Нет-нет, ну что вы, никакой рекламы!»

Я, как бывало нередко, из его сентенции мало что понял. А Колобок задумчиво проговорил:

— Шутки шутками, господа, а дело-то нешуточное. То, что до сих пор ни один из этих взрывов не привёл к летальному исходу, всего лишь вопрос везения.

Цаплин кивнул:

— Согласен. Каковы будут последствия следующего взрыва — неизвестно. Возьмёте это дело, Миша?

Он посмотрел на меня. Я кивнул.

— Я готов взяться. Но хочу напомнить, что официальных заявлений от пострадавших у нас нет и вряд ли появятся.

Ловчинский махнул рукой.

— Ай, ерунда. Нам никто не мешает получить анонимное письмо, например. Да к тому же Корш — не идиоты Иваны. Уж ему точно не придётся долго объяснять, что происходит.

— Только пока Коршу ничего не говорите, — попросил я. — Для начала надо получить