бить посуду, он только посмеиваться будет. Как на цирковом представлении.

— Верно, — кивнул Ловчинский. — Люблю девушек с огоньком. По моему опыту, такие и в любви горячи. А от Машеньки, если хотите знать, и в расследованиях пользы немало. Она барышня пронырливая и предприимчивая. Полугода нет, как в Москву приехала, а записная книжка уже распухла от фамилий. Маша и в великосветские салоны вхожа, и в литературных кругах примелькалась, и во всяких там кружках по интересам, от кройки и шитья до внешней политики. Такого количества информации, как от неё, я от всех своих осведомителей совокупно не получаю.

— Только проверять информацию не забывай, — посоветовал я. — Отличить быль от небылицы в исполнении Машеньки не всегда легко. Впрочем, если тебя всё устраивает, то и слава богу. Я за вас только порадоваться могу. — Я поднял наполненный бокал.

— Спасибо.

Ловчинский улыбнулся. Как мне показалось, с облегчением. Видимо, несмотря на показную беспечность, он всё же переживал — не знал, как я отнесусь к известию о его романе с Норд.

— Кстати, — вспомнил Колобок. — Приходил ко мне на днях один, приносил информацию по старому делу. И обмолвился, между прочим, что около недели назад в руках некоей графини, когда она собиралась на бал, взорвался некий амулет. Сообщать об этом нам графиня почему-то не стала. И вообще никому не сообщила, домашним и прислуге было велено молчать. Но мой человек об инциденте всё же узнал. Твоя дама сердца, Володя, ни о чём подобном тебе не рассказывала?

Ловчинский покачал головой.

— Нет. Ничего такого не припомню.

— Обычные сплетни, — предположил Цаплин. — Чем ещё прислуге заниматься, если не господам кости мыть?

На том и порешили. Разговор перекинулся на служебные дела. Засиделись мы с коллегами до самой ночи и разошлись чрезвычайно довольные.

А в понедельник утром, когда я пришёл на службу и собирался пройти в здание управления, меня окликнули.

— Господин Скуратов!

Я оглянулся. Ко мне быстрой походкой, прячась от весеннего ветра за воротником пальто, приближался Алибасов — администратор Оперного театра.

— Доброе утро, господин Скуратов! А я вот в карете сижу, вас поджидаю. Внутрь меня не пустили-с. Сказали, что без пропуска нельзя.

— Зачем поджидаете? — удивился я. — Дело об убийстве передано в полицию. Обратитесь к господину Кошкину.

— Ах, я не об этом деле.

— О, боже, — вздохнул я. — И что же у вас в театре на сей раз случилось? Неужто Отелло задушил Дездемону?

Алибасов всплеснул руками.

— Вам бы всё шутить, Михаил Дмитриевич, а у нас спектакли срываются! Выслушайте меня, прошу.

— Что ж, идёмте. Я прикажу охране оформить пропуск.

Я взялся за ручку двери. Алибасов перехватил мою руку.

— О, нет, Михаил Дмитриевич! Дело это чрезвычайно деликатное. Мне бы не хотелось, чтобы вы принимали в нём участие официально. Я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы согласились рассмотреть его, так сказать, в частном порядке.

Алибасов потёр друг о друга кончики пальцев, будто пересчитывая деньги.

— Я не занимаюсь частным сыском, господин Алибасов, — отрезал я. — Если у вас есть что сообщить Государевой Коллегии официально, милости прошу. Если же нет, честь имею.

— Но поймите, Михаил Дмитриевич, вопрос чрезвычайно деликатный! В этом деле замешана дама!

— Простите мне мой цинизм, Филипп Филиппович, но если в дела, касающиеся Государевой Коллегии, замешиваются дамы, то это проблемы дам. В последний раз спрашиваю, вы идёте?

— Иду.

Алибасов понурился и вслед за мной прошёл в управление.

«Молодец, — одобрил мои действия Захребетник. — С такими, как этот тип, ухо надо держать востро. Оглянуться не успеешь, как втянет в какую-нибудь аферу».

Пока охрана оформляла на Алибасова пропуск, пока его проверяли на одержимость и прочее, рабочий день начался, и все мои коллеги уже собрались в кабинете.

На Алибасова они посмотрели с интересом, но вопросов задавать не стали.

— Вам, Миша, вероятно, будет удобнее беседовать в переговорной комнате, — сказал Цаплин.

— И в самом деле, — вспомнил я. — Спасибо, Игорь Владимирович!

За время моего отсутствия по распоряжению Корша на нашем этаже оборудовали несколько переговорных комнат — как сказал Цаплин, «для проведения деликатных бесед». Корш был уверен, что такие помещения нам пригодятся, и оказался прав. Я вместе с другими сотрудниками не уставал радоваться предусмотрительности нового начальства.

— Слушаю вас, — сказал я Алибасову, дождавшись, пока он усядется за стол.

Алибасов вздохнул.

— Ох, Михаил Дмитриевич. Вот не захотели вы в частном порядке решить вопрос, а теперь уж я и не знаю, как это всё изобразить-то. Видите ли: Людмила Сильвестровна в больнице.

— Людмила Сильвестровна? — переспросил я.

— Госпожа Пряхина, — пояснил Алибасов. — В тот вечер, когда застрелили Ленского, она пела Татьяну. И прибежала потом к вам якобы с признанием, что убийство произошло из-за неё. Припоминаете?

Я кивнул.

— Да, теперь вспомнил. И что же? При всём моём сочувствии Людмиле Сильвестровне, я не врач и помочь ей не могу.

— Можете, Михаил Дмитриевич, ещё как можете! Тут, понимаете ли, какая штука. Людмила Сильвестровна в этом, конечно, не сознается даже под страхом смертной казни, но я уверен, что дело в амулете.

— В каком ещё амулете? — Я почувствовал, что начинаю злиться. — Господин Алибасов, говорите толком, у меня мало времени! Бытовых амулетов разного рода — десятки. Если Людмила Сильвестровна, вопреки инструкции, решила воспользоваться амулетом, чтобы прямо на себе отгладить платье, предупреждаю сразу: вы пришли не по адресу.

— Нет-нет, Михаил Дмитриевич. — Алибасов подался ко мне. — Никакой глажки, о чём вы! Я говорю об амулете, придающем красоту и молодость. Уверен, для вас не секрет, что некоторые дамы используют подобные.

— Для меня не секрет. Хотя полагаю, что дамы, о которых вы говорите, не очень-то спешат рассказывать всем и каждому, что они используют амулеты.

— Именно, Михаил Дмитриевич, именно! Оттого и Людмила Сильвестровна упорно молчит. Она даже мне не сказала, каким образом попала в больницу, я узнал это от горничной. Амулет взорвался прямо в руках госпожи Пряхиной. Осколками ей посекло лицо. Хорошо, что хотя бы глаза не задело.

— Амулет взорвался? — Я припомнил рассказ Колобка и нахмурился.

— Да-да, именно так! Сегодняшний спектакль мы вынуждены отменить. Через неделю раны на лице Людмилы Сильвестровны затянутся. Мы наложим грим; если понадобится, магическую маску,