это было все, что у них оставалось: несколько часов спокойного сна, прежде чем новый приютский день беспощадно ворвется в их жизни и изменит их навсегда.

* * *

Карета появилась на следующий день, ближе к полудню.

Черная, без гербов, без вензелей, без единого украшения. Она была запряжена парой вороных, ухоженных, но не породистых. Кучер был облачен в темный сюртук и такого же цвета штаны. Все было подобрано так, чтобы не привлекать внимания и одновременно внушать безотчетную тревогу. Карета, везущая тех, кого лучше не замечать.

Она остановилась у ворот приюта. Сторож Григорий, увидев ее в щель между досками, нервно сплюнул и торопливо открыл створки ворот.

Карета въехала во двор и остановилась.

Первым из нее вышел инспектор.

Матвей Семенович Верховский был сухопар и высок. Темный сюртук сидел на нем как мундир, без единой складки. Лицо у инспектора было узкое, с глубоко посаженными глазами цвета мутного льда. Он ступил на землю приютского двора и остановился, медленно оглядывая территорию. Взгляд его подолгу ни на чем не задерживался. Он методично проходил по каждому предмету, каждой стене и углу.

Вторым по ступенькам кареты спустился оперативник Гордей. Широкоплечий, коротко стриженный, с тяжелой нижней челюстью и руками, которые казались слишком большими для его сюртука. Оперативник встал чуть позади Верховского и замер, положив ладонь на что-то под полой сюртука.

Последним вылез Леонтий. Молодой человек, лет двадцати трех. Светлые волосы, уложенные с претензией на столичный шик, надменная складка губ и выражение лица человека, которого заставили прикоснуться к чему-то неприятному. Он брезгливо посмотрел на лужу у ворот, аккуратно обошел ее и поправил на плече ремень кожаной сумки. Оттуда торчал край листа дорогой бумаги и поблескивало тонкое перо с серебряным корпусом, мерцающее слабым внутренним светом.

— Настоятеля! — громко потребовал Верховский.

Григорий судорожно кивнул и, неуклюже переваливаясь, побежал к зданию приюта.

Верховский стоял посреди двора и ждал, заложив руки за спину. Леонтий откинул крышку сумки и достал чистый лист. Серебряное перо, повиснув над бумагой, само начало выводить строчки: дату, время прибытия, адрес учреждения, погодные условия.

Гордей молча присел на корточки и положил ладонь на землю. Подержал несколько секунд и выпрямился с видом человека, которому только что открылось тайное знание.

Дети, вышедшие во двор на утренние работы, замерли. Кто-то из младших шмыгнул обратно в дверь барака. Остальные стояли, прижавшись к стенам, и смотрели на троих незнакомцев так, как смотрят на приближающегося бешенного пса.

Через минуту во двор выбежал отец Николай. Он успел натянуть парадную рясу, но при этом так и не удосужился ее застегнуть. Лицо у него было серым, с залегшими под глазами глубокими тенями.

— Господа! — Он растянул губы в улыбке, которая больше смахивала на гримасу боли. — Какая честь! Комиссия. Мы ждали, разумеется… Я направлял донесение… Прошу, прошу в мой кабинет, я распоряжусь насчет чаю…

— Не нужно, — отрезал Верховский. Голос его звучал тихо, но жестко. — Комиссия по надзору за эфирной стабильностью. Инспектор Верховский. — Он сухо кивнул. — Нам потребуется полный доступ ко всем помещениям, территории и персоналу вашего учреждения. Распоряжение на этот счет имеется.

Он не протянул никакого документа. Отец Николай не настаивал. Он просто нервно кивнул и затараторил:

— Разумеется, разумеется, господа. Все, что угодно. Полное содействие. Абсолютнейшее. — Настоятель семенил рядом с Верховским, который уже направился к зданию. — Видите ли, это, вероятнее всего, неисправность сети. Мы ведь на старом контуре, еще екатерининской закладки, он давно требует обновления, я писал рапорт в губернскую канцелярию еще в позапрошлом…

Верховский даже бровью не повел. Создавалось впечатление, что он вообще не слушал собеседника. А вот Леонтий — совсем другое дело. Он шел следом, и его серебряное перо летало по бумаге, записывая каждое слово настоятеля. Гордей замыкал процессию, и его взгляд цепко сканировал все детали окружения, фиксируя какие-то, только ему видимые улики.

Допрос настоятеля, если это можно было назвать допросом, занял минут двадцать. Верховский сидел за столом отца Николая, удобно расположившись в его кресле. Настоятель стоял перед ним, как провинившийся семинарист.

— … и я совершенно убежден, что это внешнее воздействие, — Николай вытирал лоб платком, который давно промок насквозь. — Возможно, проникновение через ослабленный участок городской сети, или даже, не побоюсь этого слова, диверсия…

— Кто из ваших воспитанников проявлял признаки эфирной одаренности? — спросил Верховский, перебив настоятеля ровно в тот момент, когда тот набрал воздуха для следующего предложения.

— Никто! То есть… Мы не проводили специализированной проверки, это ведь не входит в наши обязанности, мы — социальное учреждение, а не…

— Кто из воспитанников занимался деятельностью, выходящей за рамки обычного распорядка?

Николай побледнел еще сильнее.

— Есть один мальчик. Алексей. Он… помогает мне с лекарственными сборами. Травы, настои. Исключительно полезная деятельность, одобренная лично графиней Орловой-Чесменской, нашей благодетельницей…

Верховский даже глазом не моргнул.

— Возраст?

— Четырнадцать… Или тринадцать. В метриках указано…

— Мы посмотрим метрики, можете не сомневаться, — спокойно и даже несколько лениво ответил Верховский. — На этом пока все. Возвращайтесь к выполнению своих обязанностей.

Николай растерянно кивнул и вышел, едва не споткнувшись о порог собственного кабинета.

Гордей достал из внутреннего кармана предмет, похожий на крупные карманные часы и откинул крышку. Внутри, в стеклянном корпусе, на тонкой нити висел каплевидный маятник из матового черного камня. Он слабо покачивался, хотя рука Гордея была абсолютно неподвижна.

— Начинай с периметра, — приказал Верховский. — Отмечай все точки отклонения, фонящие свыше двух единиц.

Гордей кивнул и вышел.

Сбор улик длился два дня.

Гордей медленно и размеренно ходил по территории приюта, словно землемер на казенных работах. Маятник в его приборе мерно покачивался, но в какие-то моменты вдруг начинал резко дергаться и менять направление. Тогда Гордей останавливался, доставал из кармана мелок и молча ставил на стене или на земле маленькую черточку.

Леонтий работал параллельно. Он собирал отдельно персонал и отдельно воспитанников группами по десять человек в столовой. После этого доставал светящийся жезл из белого дерева с прожилками серебра и командовал очередному «клиенту»:

— Стой ровно. Руки вдоль тела. Не двигайся.

После этого Леонтий медленно водил вокруг несчастного жезлом и тот либо не реагировал вовсе, либо очень тускло мерцал, обозначая нулевой потенциал или же минимальную фоновую активность. Леонтий записывал результат в протокол и взмахом руки подзывал следующего.

Кухарка Фрося, когда до нее дошла очередь, расплакалась еще до того, как Леонтий поднял жезл.