Леонтий удивленно вскинул брови и повернулся к Верховскому. Тот быстро подошел.

— Лис, — заговорил он с Сенькой. — Это прозвище?

— Алексей, — пробормотал подоспевший настоятель. — Тот самый, с травами…

— Где он?

Тим, стоявший в первой шеренге, не повернул головы. Но его скулы нервно сжались. Костыль стоял рядом совершенно неподвижно. Ни один мускул не дрогнул на его лице, только рука до хруста сжала клюку.

Меня нашли в спальне. Я лежал на своей койке, бледный и осунувшийся, с темными кругами под глазами. На третий день после ритуала я уже начал приходить в себя, но, пользуясь своим особым положением, сослался на недомогание и продолжал оставаться в постели, пытаясь всеми способами восстановить силы. Тим и Костыль приносили мне еду и говорили остальным, что я заболел.

Меня подняли и привели во двор. Я шел сам, но делал это нарочито медленно, держась за стену, всем своим видом показывая, что еле стою на ногах. Если представители Синклита будут думать, что я слишком слаб, чтобы бежать, то могут потерять бдительность. И тогда у меня появится хоть какой-то шанс избежать того, что сейчас надо мной нависло.

Леонтий поднял надо мной жезл, и в следующую секунду тот взвыл.

Это было не мерцание и не свечение, а резкий, высокий звон, от которого Леонтий непроизвольно дернулся. Жезл в его руке вспыхнул белым, потом пошел волнами: синий, золотой, снова белый.

Леонтий с опаской попятился назад.

— Нестандартная активность эфирных каналов, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хаотичная, но мощная. Характерна для самоучек с неконтролируемым даром или… — он посмотрел на Верховского, — для тех, кто недавно подвергался мощному эфирному воздействию.

Верховский уставился на меня цепким пристальным взглядом. Я прекрасно понимал, что он сейчас видит. Перед ним стоял худой, маленький мальчишка в застиранной рубахе, с осунувшимся лицом, запавшими щеками и воспаленными от недосыпа глазами. Ничего особенного. Обычный приютский недокормыш.

Но эфирное поле вокруг меня гудело, как потревоженный улей.

— Где девочка? — спросил Верховский, обернувшись к настоятелю. — Та, которую называют Мышь.

Мышь нашли в той же спальне. Она сидела на своей койке, обхватив колени руками. Бледная, с тонкими и покрытыми синяками руками.

Леонтий провел над ней жезлом.

На этот раз он загорелся ровным, багрово-золотистым светом. Точно таким же, что проступил под пальцами Гордея в нашей бывшей лаборатории.

— Полное совпадение, — резюмировал регистратор. — Отпечаток контрзаклятия на ее эфирном теле идентичен следам в помещении. Она и есть тот самый пациент.

Верховский повернулся к Гордею и отдал короткий приказ:

— Мальчишку в кабинет настоятеля. Девочку пока не трогать. — Он повернулся к бледному отцу Николаю и, указав на Мышь, строго добавил: — Отвечаете за нее головой.

Мышь, услышав это, вздрогнула и испуганно вжалась в угол кровати.

Меня привели в кабинет настоятеля. Отец Николай сидел на стуле в углу и выглядел так, словно хотел прямо здесь провалиться сквозь землю.

За его столом восседал Верховский.

Он не предложил мне сесть. Но я взял стул и сел сам. Терять мне было уже нечего. Ноги все еще плохо держали, и я не собирался демонстрировать свою слабость, стоя перед инспектором навытяжку, а уж тем более брякнувшись перед ним в обморок.

Гордей занял пост у двери, встав, как столб, и перекрыв единственный выход. Леонтий устроился сбоку, у маленького столика, и раскрыл сумку. Оттуда тут же выскочило серебряное перо и в полной готовности зависло над бумагой.

Верховский какое-то время молча смотрел на меня.

Это было странное чувство. В прошлой жизни я встречал людей такого типа. Чиновников, для которых закон не инструмент справедливости, а лишь механизм. Шестеренки крутятся, бумаги пишутся, приговоры выносятся. Ничего личного. Верховский не испытывал ко мне ни неприязни, ни сочувствия. Я был обычной задачей. Уравнением, которое нужно решить.

— Назови свое полное имя, — начал он.

— Алексей. Фамилии не имею. Воспитанник Никодимовского приюта.

Перо Леонтия тихо заскрипело.

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать. Или около того. Точной даты рождения не знаю.

Верховский кивнул. Видимо, ничего другого он и не ожидал услышать.

— Расскажи мне о месте за амбаром.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Тело ныло, голова была тяжелой и плохо соображала, но я заставил себя думать. Отрицать очевидное было бессмысленно. Если он спрашивает в таком ключе, значит уже все знает.

— Я нашел это место где-то около месяца назад, — сказал я. — Использовал его как мастерскую. Делал мыло и травяные сборы.

— Мыло? — сухо переспросил Верховский.

— Да. Щелочное мыло на животном жире с добавлением трав. И еще успокоительные пилюли из валерианы, пустырника и хмеля. Рецептура простая. Мне показал ее старый травник Михей. Он жил за Обводным каналом.

— Михей. Фамилия? — тут же зацепился Верховский.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Все его звали просто Михей. Он травы собирал, лечил людей за копейки. Учил меня различать растения и составлять сборы.

Верховский откинулся в кресле и скрестил руки на груди.

— Хорошо. Допустим, мыло и травы. Тогда объясни мне, откуда взялись эфирные следы на стене амбара?

— Не понимаю, о чем вы говорите. — Я покачал головой и развел руками.

— Значит не понимаешь? — Верховский помолчал. — Тогда может расскажешь, почему диагностический жезл регистратора Леонтий при сканировании твоего эфирного тела выдал показатели, характерные для практикующего мага четвертого ранга?

— Я не знаю, что такое ранги. Я сирота. Я делаю мыло.

— Ясно. Ты просто делаешь мыло, — хмыкнул Верховский. Он произнес это без иронии, без нажима. Просто повторил мои слова, чтобы я сам услышал, как неубедительно они звучат.

Он вытащил из папки и положил перед собой исписанный мелким убористым подчерком лист бумаги.

— Протокол осмотра места, прилегающего к амбару, — произнес Верховский, пробегая глазами текст. — Обнаружены остатки артефакта защитного класса, уничтоженного перегрузкой. Обнаружены следы стационарного пси-эмиттера. Обнаружены эфирные отпечатки деструктивного заклятия первого класса и контрзаклятия высшего порядка. — Он поднял глаза. — Значит, травник Михей и этому тебя учил?

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Все ты понимаешь. — Верховский не повысил голос. Он даже не изменил интонацию. Но в его взгляде промелькнуло что-то такое, что заставило меня внутренне поежиться. — И я объясню тебе, почему я в этом уверен.

Он