конечно, у него выходили корявые, прыгающие, некоторые даже зеркально перевернутые. Но, если постараться, то прочесть эту писанину не составит особого труда.

Текст был лаконичным и весьма незамысловатым:

«Лиса взяли в оборот Синклитовцы. Дело пахнет рудниками. Нужно что-то делать.»

Кирпич достал записку и сунул ее Хрычу.

— Прямо сейчас, — угрюмо произнес он. — Если не дойдет или задержится — найду и спрошу.

Хрыч хмыкнул, поднялся на ноги, спрятал записку с деньгами за пазуху и резво направился к выходу из двора. Для старого пьяницы он двигался на удивление быстро и уверенно.

Кирпич остался один.

Он постоял, глядя на тесный грязный двор. Из порта потянуло сыростью, гнилыми водорослями и дегтем. Где-то на Неве прогудел пароход. Обычный Петербургский день. Обычная суетливая жизнь. Но в это самое время в приюте, в четырех верстах отсюда, лежал на нарах мальчишка, который за несколько недель сделал для Кирпича больше, чем кто-либо за всю его долгую приютскую жизнь.

Кирпич сжал кулаки, засунул руки в карманы и двинулся обратно к приюту. Он не знал, что будет дальше. Не знал, будет ли хоть какой-то толк от этой записки. Но одно он знал точно: пока есть надежда вытащить Лиса, он будет пытаться это сделать. И если записка не сработает, то он обязательно придумает что-то еще. Даже если это что-то станет последним и самым глупым поступком в его жизни.

Глава 26

Серое, как пепел, утро заглянуло в тюремное окно.

Я не спал. Но не потому, что не хотел. Тело Лиса давно уже требовало отдыха, каждая мышца ныла тупой, въевшейся болью. Просто в этой сырой дыре, которую здесь называли изолятором, спать было невозможно. Холод поднимался от каменного пола, просачивался сквозь тонкую рогожу, которую мне бросили вместо одеяла, и добирался до костей. Где-то вделке капала вода: мерно и монотонно, как метроном, отсчитывающий время до финала.

Я сидел, привалившись спиной к стене, и в который раз пытался найти выход из создавшегося положения.

И не находил.

Магический источник выжжен почти до донышка. Девятая печать Феникса продолжала верно хранить матрицы заклятий, но без энергии это всего лишь мертвые каркасы. Все равно, что иметь рецепт пороха посреди пустыни, где нет ни селитры, ни серы.

Я снова и снова перебрал каждый сценарий. Побег из изолятора теоретически возможен, замок примитивный. Но что дальше? Двор приюта, стены, ворота, а за ними улицы города, кишащие агентами Синклита, которые теперь знают мой эфирный след. В теле четырнадцатилетнего подростка без денег, документов и магической защиты я и суток не протяну.

Спрятаться у Павла? Он, конечно, умен, но даже со всеми своими связями и возможностями, Елагин ничего не сможет противопоставить мощной и беспощадной машине Синклита. В итоге я погублю и себя, и его.

Графиня? Анна Дмитриевна проявляла интерес к мальчику Алексею, но этот интерес довольно хрупкая вещь. Одно дело покровительствовать смышленому сироте, умело составляющему отчеты. И совсем другое вступать в конфликт с Синклитом ради осужденного малолетнего преступника. Даже если в ней действительно тлеет то самое смутное узнавание, о котором я догадывался, этого явно недостаточно. Она не знает, кто я. Просто не может этого знать.

Я закрыл глаза.

Константин Радомирский, величайший алхимик Империи, сидит в подвале сиротского приюта, в теле полуголодного подростка, и ждет, когда за ним приедет тюремная карета.

Ирония. Густая, черная ирония.

И все же я ни о чем не жалел. Потому что если ты строишь империю на людях, а потом позволяешь этим людям умирать ради того, чтобы твой план продолжал работать, то ты не император, а жалкий самозванец, трусливо бегущий при первой же опасности.

Наверху хлопнула дверь. На лестнице послышались тяжелые и уверенные шаги. Точно не настоятель. Тот ходит слишком осторожно.

Лязгнул засов.

В проеме показался конвоир в форменной шинели с нашивками Судебной палаты. Он был широкоплечий, с красным обветренным лицом и равнодушными глазами человека, для которого пленники давно перестали быть людьми.

— Встать. Руки перед собой, — холодно произнес он.

Я медленно поднялся с нар. Тело слушалось плохо. Позвоночник разогнулся с сухим хрустом и тут же перед глазами поплыли серые точки. Я заставил себя выпрямиться и протянул руки конвоиру.

Тот защелкнул на запястьях эфирные кандалы. Холодный металл с тусклыми рунами подавления врезался в кожу. Тончайший зуд прошел по телу, и без того еле живой источник сжался до размера наперстка. Стандартная процедура для магически активных заключенных. Избыточная предосторожность, как по мне. Я сейчас не смог бы и свечу зажечь, не то что полноценно колдовать.

— Вперед, — скомандовал конвоир.

Мы поднялись по лестнице, прошли через коридор и вышли на улицу. После подвальной темноты неяркий и рассеянный свет больно ударил в глаза, заставив сощуриться.

Передо мной простирался знакомый до последней трещины в плитах двор приюта. Бурая лужа у водосточной трубы, покосившаяся скамья у стены, пятно копоти на брусчатке, там, где Костыль по весне жег мусор. Это был мой двор, моя территория. Место, где я по камешку, по кирпичику выстраивал свое маленькое, хрупкое дело.

А теперь посреди этого двора стояла закрытая карета.

Черная, без герба, с зарешеченным окошком на двери. Пара гнедых, крепких, но неприметных, спокойно стояли, изредка мотая мордами. На козлах сидел второй конвоир, с кнутом поперек колен.

Я окинул двор быстрым аналитическим взглядом. Это была привычка, от которой не избавишься даже на пороге рудников.

У крыльца стоял отец Николай в черной, выглаженной парадной рясе и с новым серебряным крестом на груди. Его руки были сложены перед собой в жесте показного благочестия, а гладко выбритое лицо выглядело умиротворенным. Та страшная гроза, которая могла обрушиться на приют и лично на него, прошла мимо. Виновный найден, приговорен, и сейчас исчезнет с глаз долой. Все формальности соблюдены. Теперь можно жить дальше.

Рядом с настоятелем стоял инспектор Верховский. Сухой, прямой, в безупречном мундире и с тонкой папкой под мышкой. Его лицо, как и водится, было абсолютно бесстрастным. На нем не проглядывало ни торжества, ни сочувствия. Для инспектора это был всего лишь еще один рутинный рабочий день. Еще один скучный пункт в длинном списке закрытых дел.

Верховский коротко кивнул конвоиру:

— Берем под стражу. В карету.

За грязными окнами барака я заметил три лица, прижатые к стеклу: бледные, испуганные и отчаявшиеся. Мышь, все еще слабая, с осунувшимся болезненным лицом, простодушный Тим с широко распахнутыми глазами, и Костыль, угрюмо играющий желваками.

Я не мог