встал из-за стола и подошел к окну, повернувшись ко мне спиной.

— Контрзаклятие, следы которого мы обнаружили, — продолжил он, глядя во двор, — требует не только силы, но и точного знания структуры деструктивного воздействия. Это не интуиция и не случайность. Это методичная, осознанная работа опытного мага.

Он повернулся ко мне.

— Травники такому не учат. А мыло с пилюлями не оставляют таких эфирных отпечатков.

Верховский сделал шаг в мою сторону.

— Девочка, которую ты называешь Мышь, несет на себе следы того же контрзаклятия, что и стены твоего логова. И это не совпадение. Магия не терпит совпадений, мальчик.

Я продолжал молчать.

Да и что я мог сказать? Правду? «Видите ли, господин инспектор, на самом деле я Константин Радомирский, алхимик и эфирный инженер, казненный несколько недель назад. Я переселил свою душу в тело умирающего сироты с помощью запрещенной техники девятого ранга. А девочку я спас контрзаклятием, которое собственноручно разработал в 1801 году. Подробности интересуют?»

Нет уж, увольте. Правда была хуже любой лжи. Правда означала бы не рудники, правда повлекла бы за собой немедленную ликвидацию. Радомирский для Синклита был не просто преступником. Он был идеей, которую они до сих пор не могли выкорчевать. Узнай кто-нибудь из них, что я вернулся…

— Я не понимаю, про какую магию вы говорите, — стараясь сохранять спокойствие, ответил я. — Мышь пришла больная. Я дал ей травяной отвар. Она поправилась. И все.

Верховский обреченно вздохнул, вернулся за стол и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, в котором отражалось холодная и абсолютная убежденность в моей виновности, а также профессиональное разочарование оттого, что я не облегчил ему работу чистосердечным признанием.

— Хорошо, — сказал он, повернувшись к Леонтию. — Занесите в протокол следующее.

Тот выпрямился. Его перо замерло наготове.

— Обвиняемый отказывается давать показания по существу. Придерживается версии о народных средствах и случайном спонтанном исцелении. Версия обвиняемого не выдерживает проверки фактами. Рекомендация: квалифицировать полную вину по совокупности улик.

И он решительно захлопнул папку, ставя жирную точку в моей дальнейшей судьбе.

Глава 25

После этого Верховский сложил руки перед собой замком и сухо откашлялся. Сидел он нарочито прямо, а говорил ровно и без интонаций, словно выдавал шаблонный текст, отработанный десятками повторений.

— Алексей, воспитанник Никодимовского дома призрения, вы признаетесь виновным по следующим статьям Имперского Магического Кодекса.

Инспектор сделал небольшую паузу, и продолжил:

— Статья 7-Б: незарегистрированное использование магии лицом, не состоящим в реестре операторов.

Перо Леонтия тут же раздражающе заскрипело.

— Статья 12-В: создание и применение эфирных артефактов без лицензии Синклита.

Я сидел неподвижно и просто считал статьи, за каждую из которых меня, скорее всего, сживут со свету.

— Статья 15-А: оказание магического воздействия на третье лицо без санкции надзорного органа.

Три. Судя по тому, что мне вменяют, этого пока маловато.

— Статья 23-Г: создание эфирной аномалии, повлекшей нарушение стабильности магической инфраструктуры общественного учреждения.

Ну, давайте уж и пятую тогда для ровного счета, внутренне усмехнулся я.

— Статья 31-Д: уклонение от содействия органам эфирного надзора и сокрытие информации, относящейся к расследованию.

Верховский на миг замолчал, уставившись на меня холодным и равнодушным взглядом.

— Комиссия Синклита в моем лице тщательно изучила дело и вынесла следующий приговор: эфирная стерилизация с целью предотвращения дальнейших нарушений. И пожизненная ссылка на Уральские рудники для отработки причиненного государству ущерба.

На несколько секунд в кабинете воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только моросящим за окном дождем, да заунывным скрипом пера, дописывающего последнюю строчку моего приговора.

— Вердикт передается в Судебную палату Синклита для окончательного утверждения, — подытожил Верховский. — Подсудимый заключается под стражу до передачи надзорным органам. — Он глянул на меня и лениво поднял бровь. — У тебя есть что добавить?

Я молчал.

Эфирная стерилизация. Я знал, что это такое. И знал не понаслышке. В прошлой жизни я видел людей после этой варварской процедуры. Специальный ритуал, необратимо выжигающий магический источник и эфирные каналы в теле приговоренного. После стерилизации человек не просто теряет способность работать с магией, он теряет часть себя. Теряет способность чувствовать эфирные потоки, ощущать окружающую магию, воспринимать тонкие вибрации мира. Это как если бы обычного человека одновременно лишили зрения и слуха.

А потом Урал, рудники, каторжный труд в шахтах, где добывают эфирную руду для Синклита. Средний срок жизни каторжника: четыре года. Для одиннадцатилетнего мальчишки с подорванным здоровьем, как минимум, вдвое меньше.

Я посмотрел на свои руки и понял, что ни о чем не жалею. Хоть это и были слабые руки приговоренного к мучительному угасанию ребенка. Но эти руки три дня назад вытащили Мышь с того света. Поэтому я спокойно поднял глаза на Верховского и уверенно ответил:

— Нет. Мне нечего добавить.

Тот молча кивнул, потом встал и, застегнув верхнюю пуговицу сюртука, отдал приказ одному из своих подручных:

— Гордей, отведи задержанного в изолятор. Проследи, чтобы помещение было заперто и находилось под постоянной охраной. Никаких контактов с другими воспитанниками до передачи конвою.

Гордей кивнул и, откашлявшись, задал вопрос:

— А с девчонкой что?

— Ничего, — пожал плечами Верховский. — Расследование закончено. Виновный найден. Дело закрыто.

Гордей ничего не ответил, просто шагнул вперед и положил мне руку на плечо. Она показалась тяжелой, словно чугунная плита. Я встал. Ноги хоть и держали, но все еще слегка подрагивали от слабости.

Меня вывели из кабинета. Коридор был пуст, а в здании и на улице царила непривычная тишина. Похоже, надзиратели разогнали всех детей по спальням. Только писарь Иван Матвеич стоял у дальней стены, прижимая к груди связку ключей, и смотрел на меня округлившимися глазами. Он открыл было рот, словно хотел что-то сказать, но в итоге промолчал и быстро отвернулся.

Изолятор находился в подвале главного корпуса. Маленькая комнатка, три на четыре шага, с кирпичными стенами, узким зарешеченным окошком под потолком и деревянными нарами с пучком подгнившей соломы. Здесь пахло сыростью и плесенью. Гордей завел меня внутрь, окинул комнату быстрым профессиональным взглядом и вышел. Дверь захлопнулась, лязгнул замок, и я остался один.

Усевшись на краешек нар, я попытался привести мысли в порядок.

План провалился.

Точнее, мой план даже не предусматривал этого. Я готовился к медленной экспансии, к методичному выстраиванию сети, к годам терпеливой работы. И все это рухнуло за три дня. Три дня с момента, когда я разбудил Девятую Печать, до часа, когда система вынесла свой