колотилось где-то в районе горла. У меня еле получилось заставить его успокоиться. Рано. Рано надеяться. Возможно это всего лишь смелая, но безрассудная попытка выиграть время. Лис не имеет никаких прав в этом мире. И в конце концов все доводы адвоката, каким бы прожженным виртуозом он не был, разобьются о мощь и неотвратимость судебной машины Синклита.

Верховский чуть сузил глаза. Он чувствовал подвох, но все еще не понимал его масштаба.

— Я еще раз вам повторяю, господин Виленский, пункт о Герольдии в этом случае неприменим, — сказал он, и в его голосе впервые мелькнуло раздражение. — Мальчик — безродный сирота. На него не распространяются привилегии…

— А вот тут вы, господин инспектор, сильно ошибаетесь, — раздался тихий, но уверенный голос графини.

Глава 27

Анна Дмитриевна шагнула вперед и заняла центр двора. В этот момент окружающее пространство словно бы сосредоточилось вокруг нее. Так бывает с людьми, которые привыкли к власти не просто как к инструменту влияния, а как к среде обитания.

Глаза графини встретились со взглядом Верховского.

— Инспектор, для начала хочу сказать, — произнесла она, и каждое слово отчетливо отдавалось в тишине двора, — что ваш непосредственный начальник, управляющий Третьей экспедицией, князь Голицын, приходится двоюродным братом моему покойному мужу. Князь Владимир Сергеевич — частый гость в моем доме. Я всего лишь хочу избежать досадной ошибки, которая ударит не только по репутации вашего отдела, но и лично по князю, который, я уверена, ничего не знает о столь поспешных мерах.

Она произнесла имя Голицына так, словно только что виделась с ним за обедом. Не с особым пиететом и нажимом, а вполне себе обыденно. И именно эта обыденность была страшнее любой угрозы.

Верховский не позволил себе отреагировать слишком явно. Что ни говори, но он был опытным чиновником. Но я видел, как кровь отхлынула от его скул. Похоже, до него наконец-то стал доходить масштаб проблемы.

Графиня выдержала долгую паузу, а потом продолжила:

— Юридической стороной вопроса занимается мой адвокат. Но я все-таки сочла необходимым явиться лично, чтобы внести ясность в другой, не менее важной области.

Она повернулась ко всем присутствующим. Но мне на миг показалось, что следующие слова графини обращены по больше степени в мою сторону.

— Мне стало достоверно известно, что этот подросток, Алексей, не является простолюдином, — спокойным голосом произнесла графиня.

Мой аналитический ум, секунду назад работавший с холодной четкостью, споткнулся. Я почувствовал, как что-то внутри меня на пару секунд зависло, пытаясь осмыслить услышанное.

Что⁈

Анна Дмитриевна сделала едва заметный кивок. Виленский открыл портфель, извлек из него толстую папку, перетянутую золотистой тесьмой, и протянул графине. Она приняла ее обеими руками, но открывать не спешила.

— Его судьбой интересовались и раньше. Просто не там искали, — добавила она и после этого мельком глянула на меня.

Я поймал этот взгляд. И в нем, под ледяной коркой аристократической маски увидел… знание. Глубокое, давнее, тяжелое знание человека, который долго хранил в секрете очень важную информацию и наконец решился ее использовать.

Это был шок. Настоящий, всеобъемлющий шок. То, чего Константин Радомирский не испытывал уже очень долгое время. Я не понимал, что происходит. Я перестал контролировать ситуацию. Внезапно я почувствовал себя объектом чужого плана. И это было настолько непривычно, настолько противоестественно для меня, что на секунду я забыл о кандалах, о приговоре и о рудниках.

Что ей известно? И, главное, откуда?

Графиня открыла папку. Ее движения были мягкими и неторопливыми, даже несколько торжественными. Так открывают не деловую документацию, а приговор или… помилование.

— Первое, — она извлекла плотный лист бумаги с водяными знаками и протянула его Верховскому. — Выписка из метрической книги домовой церкви поместья Горки Тверской губернии. Младенец Алексей крещен двенадцатого марта 1796 года. Восприемниками были соседские мелкопоместные дворяне Скуратовы.

Верховский пробежал глазами текст. Его лицо при этом ни на йоту не изменилось, но пальцы, державшие лист, нервно сжались.

— Второе, — из папки выскользнул еще один лист. Я успел разглядеть на ней нотариальную печать. — Аффидевит. Показания статс-дамы в отставке Марии Степановны Калмыковой, данные под присягой и заверенные нотариусом. Мария Степановна свидетельствует, что лично присутствовала при родах. Мать младенца, горничная некоего весьма высокопоставленного лица, скончалась вскоре после рождения ребенка. Мария Степановна собственными глазами видела, как новорожденного после крещения тайно вывезли в приют с расплывчатой формулировкой «для его же блага и безопасности».

Приютский двор ошарашенно затих. Молчал настоятель, вжавшийся в перила крыльца. Молчали конвоиры. Молчал Леонтий, стоявший чуть поодаль с потухшим жезлом в руке.

— И третье, — графиня достала последний документ — несколько скрепленных листов с графиками, диаграммами и сравнительными таблицами. — Анализ магического паттерна. Проведен частным детективом-магом по моему заказу. Отчет прилагается. Вывод: эфирный отпечаток испытуемого демонстрирует статистически значимое сходство с архивными образцами одного конкретного княжеского рода. Уникальные маркеры совпадают.

Она закрыла папку, прижала ее к себе и произнесла:

— Согласно этому анализу и сопутствующим документам, Алексей является внебрачным сыном князя Владимира Сергеевича Голицына.

Графиня многозначительно подняла бровь и сделала драматическую паузу, а потом добавила, словно забивая контрольный гвоздь в крышку гроба:

— Ныне главы Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Слова повисли в воздухе. Весомые и абсолютно неподъемные.

Третье отделение. Тайная полиция. Организация, при одном упоминании которой у чиновников среднего звена пересыхало во рту, влажнели ладони и начинался нервный тик. Князь Голицын не просто аристократ и глава могущественного ведомства. Это человек, чье слово может стереть в порошок карьеру, состояние, а при желании и саму жизнь практически любого подданного Империи, не принадлежащего к августейшей фамилии.

И этот человек — мой отец.

Пардон, не мой. Отец Лиса.

Мой разум лихорадочно работал, выстраивая новую картину из осколков старой. Лис не просто беспризорник. Он бастард. Незаконнорожденный сын одного из самых могущественных людей Империи, спрятанный в приюте, стертый из всех записей и полностью забытый. Или же намеренно сокрытый.

Все это время я жил в теле, которое несло в себе кровь Голицыных. Вот почему магический источник Лиса, при всей его неразвитости, оказался достаточно глубоким, чтобы вместить матрицы Девятой печати Феникса. Вот почему контрзаклятие, которое я применил для спасения Мыши, произвело такой чудовищный эфирный всплеск. Источник был мощнее, чем я предполагал. Голицынская кровь. Древний род, известный стабильной магической линией.

Это меняло все.

И одновременно порождало десятки новых вопросов, на которые у меня не было ответов.