взглядом, посмотрела на окно, на три лица, виднеющихся за стеклом.

В ее глазах мелькнуло нечто новое. Не удивление, а скорее подтверждение чего-то, что она уже знала или подозревала. Мальчик, только что вырванный из лап Синклита, первым делом думает не о себе, а просит забрать своих людей.

Она чуть помедлила, но в итоге все-таки кивнула.

— Хорошо. — И повернулась к настоятелю. — Отец Николай, — тот вздрогнул, будто его ударили, — проследите, чтобы этих троих детей собрали, вымыли и снабдили всем необходимым. Мой экипаж прибудет за ними через два часа. Все должно быть сделано безупречно.

Последнее слово она произнесла с едва заметным нажимом. Настоятель понял и часто судорожно закивал, рассыпаясь в заверениях.

— Разумеется, ваше сиятельство, разумеется, все будет в лучшем виде, я лично прослежу…

Графиня уже не слушала. Она повернулась ко мне и жестом указала на свой экипаж.

— Идемте, Алексей.

Я направился к карете. Ноги слушались плохо, но я старался идти прямо.

У кареты Виленский придержал дверцу. Я шагнул на ступеньку, и тут ноги все-таки меня подвели: колено подогнулось, рука судорожно вцепилась в дверной косяк. Виленский молча подставил локоть. Я принял помощь, забрался внутрь и сел на обитое бархатом сиденье.

Бархат. После каменного пола изолятора я сидел на настоящем бархате. Тело отозвалось мгновенно, помимо воли, мышцы расслабились, плечи опустились, и я понял, что последние трое суток держался исключительно на упрямстве. Теперь, когда напряжение отпустило, на меня разом навалилась тяжелая усталость.

Графиня села напротив. Виленский рядом с ней, положив портфель на колени. Дверца закрылась и кучер тронул лошадей. Карета, покачнувшись, выехала со двора приюта.

Я смотрел в окно: серая улица, серое небо, серые стены домов. Мимо проплыл забор приюта, знакомый, облезлый, с тайным лазом со стороны пустыря, через который Мышь проникала наружу. С тем самый лазом, с которого все покатилось к катастрофе.

В карете было тихо. Виленский деловито перебирал бумаги. Графиня молчала, сложив руки на коленях. Она не торопилась что-то объяснять. Похоже, ждала, пока я хоть немного приду в себя.

Оторвав взгляд от окна, я посмотрел на нее.

— Ваше сиятельство, — начал я. Голос к этому моменту сел окончательно. — Вы спасли мне жизнь. И я не настолько наивен, чтобы полагать, что это было продиктовано исключительно попечительским долгом.

Я больше не старался скрыть свою прежнюю натуру и перешел на более свойственный мне язык аристократов, язык взрослых людей.

В карете повисла продолжительная тишина, нарушаемая лишь скрипом кареты и стуком копыт по мостовой.

Анна Дмитриевна внешне никак не отреагировала на изменение стиля моей речи.

— Вы наблюдательны, — наконец, задумчиво произнесла она. — Для четырнадцатилетнего мальчика просто необычайно наблюдательны.

Это не прозвучало из ее уст, как комплимент. Скорее, как прощупывание почвы под ногами.

— Мне пришлось рано повзрослеть, — ответил я. Это была дежурная и вполне безопасная фраза. Фраза, которая ничего не объясняет.

Виленский перестал шуршать бумагами. Я почувствовал его ненавязчивое, профессиональное внимание. Он слушал и оценивал.

Анна Дмитриевна чуть наклонила голову.

— Алексей, я буду с вами откровенна. Не полностью, конечно, но достаточно, чтобы вы осознали свое положение.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями и тщательно подбирая слова.

— Документы, которые я предъявила инспектору, однозначно свидетельствуют, что вы действительно сын Владимира Сергеевича Голицына. Незаконнорожденный, тайно крещенный и намеренно спрятанный.

Она произнесла это ровно, без лишнего драматизма.

— Ваша мать, Дарья, служила горничной в его тверском поместье. Она умерла, когда вам не исполнилось и суток. Князь распорядился отправить ребенка в приют, подальше от Петербурга, от двора, от пересудов. Через полгода он женился на дочери министра Милютина. Удачный брак, двое законных сыновей. Ваше существование было… неудобным.

Я слушал и впитывал. Каждое слово ложилось в картину, которую мой разум выстраивал с жадной, голодной ясностью. Итак, Лис действительно бастард Голицына. Не подделка, не фикция, а настоящий, живой факт, похороненный четырнадцать лет назад в тверской земле вместе с горничной Дарьей.

— Почему именно сейчас? — спросил я.

Это был прямой вопрос. Возможно, слишком прямой для приютского мальчишки, только что спасенного от рудников. Но, как я уже упоминал, мне осточертело притворяться. Тело было измотано, источник пуст, резервы хитрости и осторожности выжжены до дна. Оставалось только неуемное желание докопаться до сути.

Глава 29

Анна Дмитриевна не удивилась вопросу, словно именно его и ждала.

— Потому что три дня назад кое-кто совершил поступок, который невозможно было проигнорировать.

Она не уточнила, что это был за поступок, и откуда ей стало об этом известно, но посмотрела на меня так, что я понял: она знает. Возможно не все, но вполне достаточно.

— Я наблюдала за вами с первого визита в приют, — продолжила она. — Мальчик, который составляет отчеты, недоступные половине чиновников губернской управы. Мальчик, который лечит кучера средствами, которых нет в аптекарском реестре. Мальчик, чьи успокоительные пилюли действуют лучше, чем продукция лицензированных алхимиков.

Она медленно загибала пальцы.

— И внезапно эфирный всплеск первого класса. В приюте. Там, где максимальная магическая активность исходит от охранных рун на стенах, которые я сама когда-то оплачивала.

Графиня устало откинулась на спинку сиденья. И это было первое человеческое проявление слабости, которое я от нее увидел.

— Я не знаю, кто вы на самом деле, Алексей. Но я знаю, кем вы уж точно не являетесь. Вы не простой приютский сирота и даже не заурядный отпрыск княжеского рода. И мой долг перед вашей матерью, которую я знала, и перед собственной совестью не позволить Синклиту уничтожить вас.

Вот оно что! Выходит, графиня лично знала Дарью, мать Лиса. Еще один фрагмент мозаики встал на место.

Я ничего не ответил и, кажется, на минуту глубоко задумался. Карета покачивалась, колеса стучали по мостовой, за окном проплывали фасады домов, чем дальше от приюта, тем чище и наряднее. Мы двигались в сторону центра.

Виленский деликатно кашлянул.

— Позвольте практическое замечание, ваше сиятельство. — Он обращался к графине, но говорил и для меня. — Юридически ситуация молодого человека теперь следующая. Обвинения сняты. Процессуальные нарушения зафиксированы мною в протоколе и будут направлены в канцелярию Судебной палаты. Факт происхождения неопровержимо подтвержден архивом Дворянской Герольдии. Однако признание Алексея законным сыном князя Голицына — отдельная процедура, требующая либо добровольного акта со стороны князя, либо решения Сената.

Он повернулся ко мне.

— До тех пор, молодой человек, вы находитесь в подвешенном положении.