наспех оборудованный на краю леса, не баловал бетонными полосами. Едва колеса коснулись утрамбованной земли, как я уже был на ногах, на ходу застегивая реглан.

— Сироткин, карты не забыть. Прошу, товарищи, за мной.

Техники не успели приставить лесенку, а я уже спрыгнул на землю, вдохнул воздух, пропитанный гарью и сыростью. Где-то на западе, совсем недалеко, ухала артиллерийская канонада, тяжелая, методичная.

Немцы били. И били, судя по звуку, уже по предместьям Минска. На летном поле нас встречали. Небольшая группа командиров во главе с начальником штаба фронта, генералом-майором Климовских.

Климовских шагнул навстречу, откозырял, и я сразу увидел в его взгляде то, что видел уже не раз за эту войну. В них мелькала растерянность, загнанность, почти отчаяние. И еще страх. Понимал, какие последствия наш прилет может иметь лично для него.

— Товарищ генерал армии… — начал он.

— Доклад потом, — оборвал я, проходя мимо него к машине. — Где штаб? Где связь с армиями? Какова обстановка на данный момент?

— Штаб в лесу, в пяти километрах. Связь с большинством армий отсутствует. Три, четвертая, десятая, тринадцатая — все в окружении или на грани. Управление потеряно.

Я сел в машину, жестом направив Маландина и Мехлиса на заднее сиденье. Климовских сел за руль, я устроился рядом, на переднем сиденье.

— Докладывайте по дороге, — приказал я. — Коротко, без соплей. Только факты.

Климовских заговорил, сбиваясь, проглатывая окончания. Я слушал, и чем дольше он говорил, тем сильнее мне хотелось вывести его на обочину и расстрелять, ибо картина, которую он расписывал, была хуже любых слухов.

Западный фронт, который должен был прикрывать минское направление, перестал существовать как организованная сила. Третья армия генерала Кузнецова, попавшая в окружение в первые дни войны, вела бои в районе Гродно, без связи, без подвоза боеприпасов, без надежды на прорыв.

Десятую армию генерала Голубева постигла та же участь. Она попала в котел под Белостоком. Разрозненные группы пробивались на восток, теряя людей и технику. Четвертая армия генерала Коробкова, самая близкая к Минску, отходила с тяжелыми боями, но связь с ней оборвалась, и никто не знал, где она сейчас и что с ней.

Тринадцатая армия, которую только начинали формировать из резервных частей, уже была втянута в бои и, судя по всему, тоже потеряла управление. А между тем танковые клинья Гота и Гудериана, уже смыкались западнее Минска.

— Где Ерёменко? — спросил я, когда машина въехала в лес.

— Командующий… — Климовских запнулся. — Андрей Иванович на КП, пытается наладить связь.

Я промолчал. Мехлис, сидевший сзади, хмыкнул, но тоже ничего не сказал. Маландин, склонившись над планшетом, уже помечал что-то карандашом. Лесной КП представлял собой несколько блиндажей, крытых бревнами, с торчащими антеннами радиостанций.

Вокруг суетились связисты, офицеры штаба, посыльные. Суета была беспорядочной, нервозной — верный признак потери управления. Я вышел из машины и, не оглядываясь, направился к главному блиндажу.

У входа стоял командующий фронтом генерал-лейтенант Ерёменко. Он выглядел бодрым и уверенным в себе, в отличие от своего начальника штаба. Увидев меня, он шагнул навстречу, протянул руку:

— Георгий Константинович, здравствуйте! Слава богу, прибыли. Готов доложить об обстановке.

— Здравствуйте, Андрей Иванович! — Я пожал ему руку. Прошел мимо него в блиндаж, бросив на ходу: — Входите. Докладывать будете при всех.

В блиндаже было накурено, душно. На столах — карты, испещренные пометками, частью, надо думать, устаревшими, частью противоречивыми. Телефоны молчали — связь не работала. Радисты в углу отчаянно ловили эфир, но слышали только обрывки чужих переговоров.

Я подошел к центральному столу, где лежала оперативная карта. Взглянул и сразу понял масштаб катастрофы. Синие стрелы немецких группировок охватывали огромную территорию от Гродно до Минска.

Красные значки наших армий были разбросаны, как горох, и большинство из них — глубоко в тылу противника. Что ж, это даже хорошо, что они в тылу противника. Если наладить с ними связь, перебросить продовольствие, боеприпасы — окруженные части могут стать силой.

— Где точно находится третья армия? — спросил я, не оборачиваясь.

— Точных данных нет, — ответил Ерёменко. — По последним сообщениям, они находятся в районе Гродно, но это было три дня назад.

— Десятая?

— То же самое. С Белостокским выступом связь потеряна.

— Четвертая?

— Должна быть где-то здесь, — командующий Западным фронтом ткнул пальцем в район восточнее Барановичей. — Но подтверждений нет. По радио получены какие-то обрывки слов.

Я выпрямился и обвел взглядом присутствующих. В блиндаже, кроме Ерёменко и Климовских, находились начальник оперативного отдела, начальник разведки, несколько командиров. Все молчали, глядя на меня, кто с надеждой, а кто и со страхом.

— Значит так, — сказал я, и голос мой прозвучал жестко, как команда на плацу. — Паника кончилась. Начинаем работать.

Я повернулся к Маландину:

— Генерал-лейтенант, ваша задача, с этого момента, восстановить управление. Использовать все, что можно и что нельзя. Радио, самолеты, посыльных на бронемашинах, конных и пеших делегатов связи — кого угодно. Найти каждую армию, каждый корпус, каждую дивизию, которая еще держится или пробивается. Установить с ними связь и держать непрерывно. Как поняли?

— Вас понял, — Маландин уже склонился над картой, делая пометки.

— Товарищ Мехлис, — повернулся я к армейскому комиссару 1-го ранга. — Ваша задача заключается в мобилизации политуправления. Всех коммунистов и комсомольцев, не зависимо от звания и занимаемой должности, направить в войска, даже в окруженные в качестве политработников. Они должны объяснять людям обстановку, поднимать дух, пресекать панику. Трибуналы — это тоже ваша забота. За мародерство, дезертирство, самовольное оставление позиций — расстрел на месте.

Начальник Политуправления РККА кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Еще бы, я поручил ему работу, которую он любил и умел делать.

— Теперь по существу, — я снова склонился над картой. — Немецкие танковые клинья рвутся к Минску, но по имеющимся сведениями их пехота отстала. Это наша единственная возможность — ударить по растянутым коммуникациям, по обозам, по тылам врага. Собрать все, что можно, из остатков механизированных корпусов, посадить пехоту на грузовики, найти хоть немного танков и — бить. Не в лоб, а с флангов, по частям.

— Чем бить? — подал голос начальник оперативного отдела. — Танков почти нет. Артиллерия потеряна. Снарядов…

— А вы ищите! — рявкнул я. — В лесах, на дорогах, в брошенных складах. Собирайте по крохам. Каждый танк, каждая пушка, каждый пулемет возьмите на учет. Создавайте подвижные группы, бросайте их в прорывы. Ночью немцы слепы и глухи — используйте ночь. Засады, налеты, диверсии. Конницу направить в леса, на дороги, перерезать вражеские коммуникации. Пока немцы не подтянули пехоту, пока их танки оторвались от нее, мы должны их жечь. Жечь каждый час, каждую минуту.

Я