— Войска в окружении? Значит, они там, в тылу врага. Они не сдались, не разбежались — они дерутся. Наша задача помочь им. Связаться, скоординировать, нанести встречные удары. Если удастся пробить коридор хоть к одной армии — это уже победа. Это спасенные тысячи людей, которые будут драться дальше.

Ерёменко стоял у стола, опустив голову. Я посмотрел на него и сказал:

— Андрей Иванович, вы остаетесь при штабе моим замом. Будете помогать Маландину, но командование фронтом с этого момента принимаю я. Вопросы?

Ерёменко щелкнул каблуками. Он все понял. Я повернулся к остальным.

— Всем за работу. Через два часа доложить, что удалось сделать. Товарищ Маландин, вы со мной, будем вырабатывать план прорыва к окруженным армиям. Товарищ Мехлис, займитесь политуправлением и заградотрядами. Если кто из командиров побежит, стреляйте без предупреждения. Время не ждет.

Штаб зашевелился. Офицеры разбежались по своим местам, связисты с новой энергией вцепились в рации, адъютанты бросились выполнять приказы. В блиндаже, еще час назад напоминавшем осиное гнездо, вдруг запахло делом.

— Сироткин, — позвал я адъютанта. — Сообрази-ка обед. Он домашних пирожков остались одни воспоминания.

— Обед уже готов, товарищ командующий, — откликнулся тот. — Только…

— Что — только?

— Разрешите обратиться с личной просьбой, товарищ командующий!

Глава 18

Я поднял глаза от карты. Сироткин стоял передо мной, вытянувшись в струнку, но в глазах его, обычно спокойных и преданных, сейчас читалось что-то новое. Какая-то глухая, тяжкая решимость, которую я видел у людей перед тем, как они идут на верную смерть.

— Говори, — коротко бросил я, чувствуя неладное.

— Товарищ командующий, — голос его дрогнул, но он справился. — Отпустите меня на передовую. В стрелковую роту. Рядовым.

Я медленно выпрямился, в упор глядя на своего адъютанта. Парень служил со мной с октября прошлого года. Спокойный, расторопный, надежный, как броня «тридцатьчетверки». Никогда не жаловался, не просил поблажек, не лез с советами. И вот теперь — эта просьба.

— Объяснись, — сказал я.

Сержант сглотнул, но выдержал мой взгляд.

— Товарищ командующий, я при вас с осени сорокового. Доклады, поручения, термосы… А там, — он мотнул головой в сторону запада, где глухо ухала канонада, — там наши гибнут. Там Минск горит. Я должен быть там. Не здесь.

Я молчал, давая ему выговориться.

— Я же боец Красной Армии, товарищ командующий. Командовал отделением. Умею с пулеметом обращаться, с гранатами. А тут… — он замолчал, подбирая слова, потом выпалил: — Тут я как в тылу. А на душе все горит… У меня же маманя живет в Ельце… Не могу я больше в тылу. Совесть замучила.

В блиндаже повисла тишина. Где-то в углу надсадно пищала рация, связисты перекликались глухими голосами. Я смотрел на этого парня, на его осунувшееся лицо, на руки, сжатые в кулаки, и думал о том, сколько таких же Сироткиных сейчас рвутся в бой.

Не по приказу, не из страха перед начальством, по велению совести. Просто потому, что не могут сидеть в штабе, когда там, за лесом, гибнут их товарищи. Я понимал сержанта, видел его в деле, когда мы с ним дрались с немецкими танками.

— Значит, совесть замучила, — повторил я медленно. — А мы, по-твоему, здесь, в штабе, в бирюльки играем?.. Приказы пишем, связь держим, изучаем обстановку так, от нечего делать?.. Да там, на передовой, без всего этого армия превратится в неорганизованную толпу. Ты это понимаешь?

— Понимаю, товарищ командующий, — упрямо ответил Сироткин. — Но я не могу… не могу я тут, когда там…

Сержант не договорил. Я видел, как дрожат его губы, как на глаза наворачиваются слезы, которые он из последних сил сдерживает. Не трусость это была, а отчаяние человека, который чувствует себя бесполезным в самый решительный час.

Я подошел к нему почти вплотную.

— Слушай меня, сержант Сироткин. Ты приставлен ко мне не просто так. Ты мои глаза и руки здесь, в штабе. Ты знаешь обстановку, знаешь людей, знаешь, что и когда надо подать, передать, доложить. Без таких, как ты, я, как без рук. Понял?

— Понял, товарищ командующий, — откликнулся он.

— А насчет совести… — проговорил я и умолк на мгновение. — Там, на передовой, сейчас каждый нужен. Каждый ствол, каждый человек, но и здесь, в штабе, война идет. Не менее страшная. Здесь мы решаем, кому жить, кому умирать, куда бросить последний резерв, где сжать зубы и сдержаться. Здесь тоже льется кровь, только до поры невидимая. И если ты сейчас побежишь на передовую, кто будет вместо тебя здесь? Кто будет приносить мне чай и свежие донесения, кто будет от моего имени передавать приказы, кто будет помнить все позывные и пароли?

Сироткин молчал, опустив голову.

— Я тебя не отпущу, — сказал я твердо. — Потому что ты мне нужен здесь. Понял? Нужен. Не только как адъютант, но и как человек, которому я доверяю. Мне некогда привыкать к новому человеку, некогда его воспитывать. Обстановка не позволяет.

Он поднял голову, и в глазах его я увидел не обиду, а что-то другое. Может быть, понимание. Может быть, облегчение. Видать, мысленно он уже бросался под немецкий танк со связкой гранат, а я ему подарил жизнь. Пусть и нелегкую.

— И еще, насчет совести… — сказал я, положив руку ему на плечо, чувствуя, как он вздрагивает. — Твоя совесть будет чиста, если ты сделаешь здесь все, что от тебя зависит. Чтобы там, на передовой, у людей были патроны, хлеб и приказы. Чтобы они знали, что штаб о них помнит, что о них думают, что их не бросили. Ты понял меня?

— Вас понял, товарищ командующий, — уже окрепшим голосом ответил сержант.

— Тогда тащи обед. И чтоб горячий был. А после обеда — связь с Москвой. Будем пробивать резервы для прорыва к окруженным. Работать будем всю ночь.

— Есть, товарищ командующий!

Он козырнул, развернулся и выбежал из блиндажа. Я смотрел ему вслед и думал о том, сколько же их таких — молодых, честных, рвущихся в бой, но прикованных цепью долга к штабным картам. И каждый из них тоже боец. Только война у них другая.

Мехлис, наблюдавший эту сцену со стороны, подошел ко мне и тихо сказал:

— Хорошо вы с ним, Георгий Константинович. По-человечески. А ведь могли бы и прикрикнуть.

Я усмехнулся:

— Лев Захарович, прикрикнуть я всегда успею. А таких, как он, беречь надо. Это костяк. Из таких армия стоит.

Мехлис кивнул. Через пять минут Сироткин вернулся с котелком дымящейся каши. Лицо у него было спокойное, руки действовали проворно. Видно было, что уже жалеет о своем порыве