Токио. 15 июля 1941 года.

Генерал-майор Катаяма вышел из своего дома, как обычно, ровно в шесть утра. Форма отутюжена, сапоги начищены до зеркального блеска, на поясе портупея с кобурой, в которой покоился пистолет «Намбу», на перевязи син-гунто образца 1934 года.

В связи с новой войной на Западе, старого служаку вернули в строй. У подъезда ждала служебная машина. Шофер распахнул заднюю дверцу. Обычное утро обычного генерала, если не считать того, что последние пять дней он жил с ощущением, будто ходит по лезвию меча.

Тревога поселилась в нем с того момента, когда на выходе его окликнул незнакомый молодой человек в штатском. Безупречный деловой костюм, котелок, трость. Щегольские усики приподнялись в улыбке.

— Покорно прошу простить меня, господин генерал-майор, — произнес щеголь, не поклонившись. — Я обознался.

Катаяма сдержанно кивнул и двинулся дальше. Аудиенция у императора не прошла для него бесследно. Каждое утро, просыпаясь, генерал-майор ждал ареста. Каждую ночь, засыпая, удивлялся, что еще на свободе.

Однако ничего не происходило. И постепенно, вопреки логике, в душе старого вояки начала теплиться надежда на то, что Сын Неба действительно услышал его. Неужели «Красная хризантема» получила негласное благословение свыше?

Машина тронулась, привычно нырнув в утреннюю сутолоку на улицах столицы. Катаяма откинулся на сиденье, прикрыл глаза. Годы брали свое и он с трудом поборол дремоту. Не нужно, чтобы шофер услышал его старческий храп.

Вчера было очередное собрание их общества, на котором профессор Като докладывал о реакции в университетских кругах на «нанкинские фотографии», Танака рассказывал о новых контактах среди армейского среднего офицерства. Дело двигалось.

Генерал-майор не заметил, когда машина свернула не туда. Очнулся только оттого, что шофер резко затормозил. Катаяма открыл глаза и увидел, что они стоят не у ворот штаба, а во внутреннем дворе какого-то мрачного бетонного здания с зарешеченными окнами.

— Где мы? — спросил он, но ответа не последовало.

Из дверей здания вышли четверо. Они были штатском, но двигались с той особой, неуловимой грацией, которая отличала оперативных сотрудников военной контрразведки. Двое подошли к машине, открыли заднюю дверцу.

— Генерал-майор Катаяма? — спросил один из них, сухой, подтянутый, с неприятным, цепким взглядом. — Прошу следовать за нами.

— По какому праву? — осведомился тот, хотя внутри у него все оборвалось. — Я генерал-майор Императорской армии, и…

— Ордер на арест подписан начальником Кэмпэйтай, — перебил его человек, протягивая бумагу. — Вы обвиняетесь в государственной измене, в шпионаже в пользу иностранного государства и в антигосударственной деятельности.

Катаяма взял бумагу, пробежал глазами. Все было оформлено по правилам. Печати, подписи, ссылки на статьи закона о защите государственной тайны. Смертоносная статья, не оставляющая обвиняемому по ней шансов на выживание.

— Это ошибка, — сказал он, поднимая глаза. — Я требую встречи с начальником Кэмпэйтай. Я требую…

— Ваши требования будут рассмотрены в установленном порядке, — сухо ответил сотрудник. — Прошу сдать оружие и следовать за нами.

Катаяма выбрался из салона, снял перевязь с мечом, порадовавшись, что это не родовой клинок, переходивший от отца к сыну триста лет. Протянул его человеку из Кэмпэйтай. Тот принял меч и передал помощнику. Генерал-майор медленно отстегнул клапан кобуры.

Он не помышлял о самоубийстве, действовал скорее на инстинкте, но цепкие пальцы контрразведчика перехватили его запястье.

— Без глупостей, арестованный! — предупредил тот и вежливо добавил: — Сюда, пожалуйста.

Катаяма двинулся в указанном направлении. Ноги слушались плохо, но он заставил себя идти ровно, не выказывая страха. Он думал только том, что его предали, но кто? Кто-то из своих? Или… Неужели сам император⁈

Внутри здание напоминало лабиринт своими длинными, нарочито запутанными коридорами с бетонными стенами, тусклыми лампами под потолком и запертыми дверями с номерами. Конвоиры молчали, только шаги гулко отдавались в тишине.

Генерала-майора привели в маленькую камеру. Здесь тоже были голые стены, цементный пол, а еще топчан с тощим матрасом и параша в углу. Зарешеченное окно под самым потолком едва пропускало тусклый серый свет.

— Раздевайтесь, — приказал один из конвоиров.

Катаяма молча снял мундир, рубашку, сапоги. Ему выдали арестантскую робу — грубую, серую, с номером на груди. Личные вещи забрали, записав каждую мелочь в протокол. Тюремщики действовали, как чиновники — бесстрастно и методично.

— Допрос будет позже, — сообщил все тот же контрразведчик. — Сидите и ждите.

Дверь захлопнулась. Лязгнул засов. Шаги удалились. Генерал-майор, теперь уже, наверняка, бывший, сел на топчан, обхватив голову руками. Мысли путались, накатывая одна на другую. Кто предал, кто?

Племянник, втянувший его в эту опасную авантюру? Невозможно. Профессор Като? Исключено. Кто-то из новых членов общества, в ком ошиблись? Или… или император? Сын Неба, которому он поверил и открыл все, неужели он сам отдал приказ об аресте? Неужели та аудиенция была лишь ловушкой, чтобы выявить заговорщиков?

Он вспомнил глаза императора — глубокие, печальные, понимающие. Выходит, это была игра? И весь тот разговор — о правде, о совести, о будущем Японии — был лишь спектаклем, разыгранным, чтобы выманить у простака Катаямы признания?

В груди защемило. Не от страха смерти, а от обиды. Из-за предательства, которое оказалось страшнее любых пыток. Вот только где-то в глубине души, вопреки всему, теплился слабый огонек сомнения.

А вдруг император не при чем? Вдруг Кэмпэйтай действует самостоятельно, перехватив инициативу? Вдруг Сын Неба ничего не знает об аресте? Катаяма поднял голову и посмотрел на зарешеченное окно. Серый свет лился сверху, не давая ответов.

— Я не скажу им ничего, — прошептал он одними губами. — Ни имен, ни явок, ничего. Пусть пытают. «Красная хризантема» переживет меня. Император… если он предал, то он предал не меня. Он предал Японию. А если нет, значит, у нас все еще есть надежда.

Арестант закрыл глаза и стал ждать. Допрос будет страшным. Он знал методы Кэмпэйтай. И все-таки в груди, рядом с обидой и страхом, росла ледяная, спокойная решимость. Он самурай, потомок древнего рода. И он умрет так, как умирали его предки — не дрогнув.

Где-то далеко, за стенами тюрьмы, шумел Токио. Город жил своей жизнью, не зная, что в бетонном мешке сидит человек, который пытался спасти его душу. И никто — ни Танака, ни Като, ни другие члены «Красной хризантемы» — пока не знали, что их вождь арестован.

Западный фронт, район восточнее Минска. 16 июля 1941 года.

Первые несколько суток после моего прибытия на Западный фронт слились в один бесконечный, выматывающий день без сна и отдыха. Штаб работал как заведенный механизм, хотя каждый из нас, до последнего связиста, чувствовал, что балансирует на грани срыва.

Однако механизм, если им умело