Катаяма приблизился. Ему было позволено сесть на указанное место — не прямо перед императором, а чуть сбоку, на почтительном расстоянии. Он спиной чувствовал присутствие гофмейстеров и секретарей, застывших вдоль стен, словно статуи.

— Вы просили аудиенции, — произнес император, не столько спрашивая, сколько констатируя факт. — И передали через моего секретаря пакет. Весьма необычный пакет. Я ознакомился.

Катаяма молчал, чувствуя, как пот стекает по спине под плотным сукном мундира. Он не знал, последуют ли за его словами немедленный арест, бесчестье или… Он запретил себе думать об этом. Он сделал то, что должен был сделать. Остальное находится в руках богов и человека, сидящего перед ним.

— Вы хотите, чтобы я поверил, — медленно, с расстановкой проговорил Хирохито, — что японский офицер, генерал-майор Императорской армии, потомок древнего самурайского рода, принес мне во дворец документы, порочащие честь наших войск?

— Ваше императорское величество, — проговорил Катаяма. — Я принес не документы, порочащие честь вашей могучей армии. Я принес правду. Правду о том, что творят наши солдаты на континенте. Правду, которую от вашего императорского величества скрывают военные и чиновники. Ибо они боятся, что правда откроет вам глаза.

Император молчал слишком долго. Его взгляд, не отрываясь, смотрел на Катаяму. Невозможно было угадать, что происходит за этим бесстрастным, почти отсутствующим выражением лица.

— Нанкин, — наконец произнес он. — Зверства, длившиеся шесть недель. Убийства мирных жителей. Насилие. Мародерство. И все это — под сенью императорского флага.

Катаяма склонил голову еще ниже. На лбу его выступила испарина.

— Да, ваше императорское величество.

— И вы считаете, что я не знал? — усмехнулся Хирохито. — Что до меня не доходили доклады? Что мои министры, мои советники, мои военные докладывают мне лишь то, что хотят?

Катаяма поднял голову. В глазах его блеснула отчаянная, почти безумная решимость.

— Ваше императорское величество, я не знаю, что докладывают вам. Я знаю только, что если вы знаете — и молчите, если вы видите — и не останавливаете, то позор этих злодеяний ложится не только на армию. Он ложится на всю Японию. На ее прошлое, настоящее и будущее. На дом, который несет ваш фамильный герб — хризантему. На ваш дом, ваше императорское величество.

В зале повисла тишина, плотная, как вода в глубоком колодце. Гофмейстеры у стен замерли, боясь дышать. Слова Катаямы были неслыханной дерзостью, граничащей со святотатством.

Император снял очки, медленно протер их белым шелковым платком. Потом снова надел. В этом жесте не было нервозности, а только усталость. Глубокая, выстраданная усталость человека, который несет на своих плечах груз, неподъемный для простого смертного.

— Вы смелы, генерал-майор, — тихо сказал он. — Или безумны. Или, может быть, вы единственный честный человек в моей армии.

Хирохито умолк, и Катаяма увидел в его глазах не гнев, не презрение, а нечто совсем иное. Боль. Боль человека, который знает правду, но бессилен ее изменить.

— Я получал доклады, — произнес император почти шепотом. — Скупые, смягченные, приглаженные. Словесный бисер, нанизанный на нить дипломатии. Я догадывался, но доказательств у меня до сих пор не было.

Он взглянул на лакированную шкатулку, стоящую на низком столике рядом с его креслом. В ней, Катаяма это знал, лежали фотоснимки, с изображениями изувеченных тел у стен Нанкина, солдат, с мечами занесенными над связанными пленными. Улицы, заваленные трупами женщин и детей.

— Чего вы ждете от меня, генерал-майор? — спросил Хирохито, и в его голосе впервые прозвучала неприкрытая, человеческая горечь. — Чтобы я вышел на балкон дворца и объявил нации, что наши солдаты — это убийцы и насильники? Чтобы я приказал арестовать генералов, победителей в битвах при Нанкине и Ухане? Чтобы я публично покаялся за преступления, совершенные от моего имени?

— Я жду, ваше императорское величество, — твердо сказал Катаяма, — что вы сделаете то, что велит вам сердце и совесть. Я не смею указывать Сыну Неба. Я смею лишь просить вас, не отворачивайтесь. Не позволяйте лжи затмить солнце Японии.

Император закрыл глаза. В сумеречном свете, проникавшем сквозь рисовые бумажные панели, его лицо казалось высеченным из старой, потрескавшейся слоновой кости. Тысячелетняя усталость богов, обреченных вечно нести бремя человеческих грехов, читалась в каждой черточке.

— Я не могу сделать того, что вы просите, — наконец произнес он. — Не сейчас. Армия не позволит. Правительство не позволит. Меня объявят безумцем или марионеткой. Или, что хуже, заставят замолчать навсегда, прикрываясь моим же именем.

Катаяма почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он проиграл. Император узнал правду, но ничего не сможет сделать. Оказалось, что Сын Неба еще не закончил.

— Однако, — медленно продолжал он, — я не могу не видеть, не могу не знать, не могу оставаться в плену лжи, которую плетут мои генералы и сановники.

Хирохито открыл глаза и посмотрел прямо на Катаяму. В этом взгляде не было слабости. Была холодная, расчетливая решимость человека, привыкшего ждать своего часа. И еще что-то, чего подданный различить не смог.

— Вы создали «Красную хризантему», — утвердительно произнес император. — Тайное общество офицеров, ученых, гражданских, которые хотят видеть Японию иной. Не той, что терзает слабых, а той, что ведет за собой силой примера. Не той, что сеет смерть, а той, что дарует жизнь.

— Да, ваше императорское величество, это так.

— Продолжайте… Я не могу поддержать вас открыто. Я не могу вас защитить. Если вас арестуют, я не смогу вмешаться. Если вас отправят на казнь, я не смогу отменить приговор, но пока я жив, пока я на троне, вы будете знать, что Сын Неба все видит и все помнит.

Он протянул руку к шкатулке, коснулся ее крышки кончиками пальцев, бережно, почти благоговейно.

— Эти свидетельства останутся у меня. Я буду хранить их. И когда наступит час, а он наступит, ибо ложь не может длиться вечно, — они станут тем мечом, которым я поражу зло в собственном доме.

Катаяма склонился в глубоком поклоне, коснувшись лбом пола. Из глаз его, впервые за двадцать пять лет безупречной военной службы, выкатилась слеза и упала на темный, отполированный до зеркального блеска паркет.

— Ваше императорское величество… — прошептал он. — Я не смею благодарить. Я смею лишь служить.

— Служите, — просто ответил Хирохито. — Не мне. Японии. Истинной Японии, которую мы оба потеряли и которую оба пытаемся найти.

Он сделал едва заметный жест рукой. Аудиенция окончена. Катаяма пятился к дверям, не смея повернуться спиной к Сыну Неба. У самого порога он в последний раз поклонился и поднял глаза.

Император снова сидел неподвижно, лицо его было бесстрастным, и только в глубине зрачков, за стеклами старомодных очков,