с фланга, откуда не ждали, ударили две другие пушки батареи. Один из снарядов попал по ведущему катку второй машины.

Танк развернуло, он встал, потеряв гусеницу. Сразу два красноармейца метнули бутылки с зажигательной смесью. Блеснуло дымное пламя. Экипаж начал выскакивать из люков, и их тут же скосил пулеметный огонь из стрелковых ячеек.

Однако главные события развивались левее. Там, где оборонялась рота лейтенанта Гурина. Немецкие танки, поддерживаемые цепями пехоты, попытались смять позиции бойцов 64-й стрелковой дивизии с ходу.

Не выгорело. Сразу две машины, напоровшись, на минное поле, подорвались и застыли уродливыми грудами лома. Из уцелевших окопов бойцы Гурина открыли шквальный огонь из пулеметов и противотанковых ружей. Пехота противника залегла.

Атака забуксовала. Танки, лишившись пехотного прикрытия, не решались лезть вглубь обороны в одиночку. Они отползли, укрываясь за складками местности, откуда начали методично обстреливать позиции из пушек. Прорыва с ходу не получилось.

Когда грохот немного стих, Белов, вытирая пот со лба, увидел, как по ходу сообщения бежит связной.

— Товарищ сержант! Комбат приказал доложить о потерях и расходе снарядов!

— Потери… один ранен легко. Расход — семь бронебойных. Два танка подбито, — отбарабанил Белов.

— Молодцы, — кивнул связной и побежал дальше.

Долго отдыхать артиллеристам не пришлось. Воздух вновь наполнился гулом моторов и лязгом гусениц. У сержанта отвисла нижняя губа, вместе с прилипшей к ней самокруткой. Еще бы! Ведь звук накатывал с тыла.

— Твою ж мать! — выдохнул Белов.

Глава 16

— Разворачивай орудие! — крикнул он.

Бойцы расчета подхватили станины, выдернули сошники из земли, развернули «сорокопятку». Заряжающий рванул затвор, вгоняя в казенник последний бронебойный. Сержант приник к прицелу.

С тыла, значит, обошли, фрицы. Выходит, прорвались где-то у соседей и сейчас ударят по батальону с фланга, а то и прямо в спину. Расчет присел за щитом, ожидая следующего приказа. Заряжающий перекрестился.

Однако Белов уловил в гуле моторов странную, незнакомую ноту. Это не был надсадный вой немецких «майбахов». У машин, накатывающих с тыла, был иной тембр. Движки завывали глубже, ровнее, тяжелее. И гусеницы лязгали как-то основательней.

— Погоди… — прохрипел сержант, отрываясь от прицела.

Из-за рощи, разворачиваясь веером, выходили танки. Это не были пятнистые, угловатые, с крестами на бортах немецкие панцеры, а приземистые, стремительные, с покатой лобовой броней и красными звездами на башнях «тридцатьчетверки».

Они двигались на большой скорости. Из открытых люков виднелись черные шлемы и чумазые лица мехводов. Было видно, что они уже не первый час в пути. Похоже, командование экстренно перебросило танковую роту на выручку стрелкам.

Первая машина, чуть притормозив, кивнула башней. Ствол длинноствольной 76-миллиметровой пушки качнулся, словно принюхиваясь. Белов проследил за его движением. Он нацеливался туда, за бугор, где засел немецкий танк, расстреливая наши окопы.

Выстрел. Грохот, дым, хлесткий удар. Снаряд вошел немецкой «четверке» в борт, у самой моторной перегородки. Из машины вырвался черный жирный дым, потом огонь. Башня дернулась и застыла навеки.

— А-а-а! — заорал заряжающий, срывая горло. — А-а-а! Наши! Братцы, наши!

«Тридцатьчетверки», не снижая темпа, прошли сквозь позиции 64-й стрелковой дивизии. через промежутки между пулеметными ячейками. Они уходили вперед, туда, где из дымной завесы выползали новые немецкие танки.

Белов стоял во весь рост, забыв о своей пушке, забыв о самокрутке, которая все еще свисала с нижней губы. Смотрел, как наши танки врезаются во вражеский клин, как ломают его строй, как заставляют немецкие машины пятиться, искать укрытие.

В наушниках у комбата, который только что восстановил связь, прохрипел голос командира танковой роты:

— 64-я? Говорит «Молот-4». Выдвинулись на усиление. Видим цель — группировка танков и пехоты на вашем левом фланге. Работаем по ней. Артиллерия, поддерживай!

Командир батареи махнул рукой. Передал по цепочке:

— По пехоте и танкам, беглым, огонь!

У Белова не было бронебойных. Остались только осколочные, как раз сгодятся для уничтожения немецкой пехоты, оставшейся без прикрытия танков. Она уже поднималась из своих укрытий, чтобы драпать вслед за бронированными коробочками.

— Картечью! Беглый! По пехоте! — скомандовал сержант, и голос его, чистый и яростный, перекрыл гул боя.

«Сорокапятки» взвода ударили вразнобой, часто, словно взахлеб. Каждый выстрел косил серо-зеленые фигуры, валил их в мокрую, изрытую снарядами землю. Бог войны сеял смерть, широко, щедро, уничтожая топчущих нашу, советскую землю врагов.

Первый эшелон «тридцатьчетверок» скрылся в дыму, откуда доносился тяжелый, утробный грохот танковой дуэли. Второй эшелон, более легкие «БТ», выходил из леса, везя на броне автоматчиков в пыльных, выгоревших гимнастерках с бронежилетами поверх них.

— Ребята, — тихо сказал Белов, глядя, как спрыгивают с брони десантники, как разворачиваются в цепь, выцеливая залегшую немецкую пехоту. — Ребята, мы вас заждались.

Он нащупал в подсумке мятый, изрядно опустошенный кисет. Самокрутка куда-то пропала. Ничего. После боя он свернет новую. Если останется в живых. Правда, теперь в это верилось легче.

Москва. Кабинет Жукова в Наркомате обороны. Июль 1941 года

Доложив в Ставку, я еще долго сидел над картой, стискивая карандаш и лихорадочно перебирая варианты. Положение Западного фронта было хуже некуда. Управление потеряно, связь отсутствует, командующие либо молчат, либо не могут дать внятного ответа.

А самое главное, похоже, они сами не понимают, что с ними происходит. Я встал, прошелся по кабинету. Вспомнил голос начштаба Климовских. Он явно растерян, устал до чертиков, чувствует, что земля уходит из-под ног, но еще надеется, что это ему только кажется.

В своем докладе начштаба Западного фронта упомянул 44-й стрелковый корпус. Хорошее соединение, но один корпус не удержит Минск, если немцы подтянут основные силы. А они подтянут. Они давно уже не бьют в лоб по УРам, они их охватывают. И Минский УР для них лишь препятствие, которое можно обойти с флангов.

Я снова сел. Набросал короткую записку для начальника Генштаба: «Положение на Западном фронте требует немедленного вмешательства. Предлагаю направить на место комиссию с особыми полномочиями. Нужно наводить порядок железной рукой».

При этом я понимал, что комиссия будет в лучшем случае завтра. А что сегодня? Сегодня там, под Минском и Бобруйском танки горят, дивизии исчезают в лесах. И никто не знает, где свои, где чужие. Никто не может связать разрозненные очаги сопротивления в единый кулак.

Я вспомнил слова, которые только что продиктовал в приказе: «Такая победа принесла бы славу войскам округа». Я понимал, что требую почти невозможного от командиров, которые сутками не имеют связи, не знают обстановки, потеряли половину личного состава.

А я хочу, чтобы Ерёменко с Климовских в таких условиях организовали контрудар и разгромили хотя бы первый эшелон противника. Чем они этот удар будут организовывать при полной